Новый роман Александра Агеева

Книга

Предисловие. Трое из ста

...Прошедшее и уже ушедшее в Историю российское столетие все еще ждет своего описания и осмысления теми, кто прошел весь ХХ век, со всеми его взлетами и падениями, трагедиями и подвигами, и не потерял во всей этой круговерти себя, традицию, а главное — фундаментальную доброжелательность, любовь к жизни и людям. А нам зачастую интереснее жизнь злодеев, нежели добросердечных людей. Доброта, кстати, не одномерна и не всегда однозначна, а ее проявления могут быть не менее интригующими, чем злодейские козни…

 

Всем родившимся в 1924 году,
их предкам и потомкам посвящается

Из мужской когорты родившихся в 1924 году в 1945-м в живых остались трое из ста. Проживи 97 павших из 100 родившихся положенный им век — иной была бы и Россия, мир, и вся жизнь наша. Но они принесли жертву на алтарь Победы, как и 27 миллионов тех, кто был старше или моложе, мужчин и женщин, детей и стариков.

Война стала народной и священной, жертву Войне и Победе принес каждый наш соотечественник и продолжают приносить потомки, часто даже не осознавая этого факта. Победа потому и есть Победа Великая. Великая эта Победа еще потому, что агрессор, вознамерившийся достичь мирового господства, рвался к нему через абсолютное и изощренное насилие, обладая дьявольской силой. Победить его могла лишь сила, изначально превосходящая, и только сила, без которой «и волос с головы не упадет».

Лишь понимая масштаб и долгодействие трагедии, можно оценить подлинный масштаб подвига победителей, павших оставшихся в живых.

Жертва павших не максимальна ли, не предельна? Чем более важным, чем жизнь, может пожертвовать человек? Возможно, лишь жизнью своих детей. Неумолимая и непреодолимая логика обстоятельств, не церемонясь, требовала от отцов и матерей жертвоприношения их детей, не по годам повзрослевших.

Среди победителей, принесших свою жертву, — и все те, кто каким-то непостижимым чудом остался в живых вопреки всему. Среди них — и те трое из ста поколения 1924 года, кто вернулся домой, к родным. Не всех, правда, ждали дома близкие — многих не ждал никто, а вместо дома печально высился лишь «травой заросший бугорок»…

До сих пор незаметно живут рядом с нами они, девяностолетние тихие герои, — теперь уже единицы из этого поколения. Немногие из их ровесников успели поделиться с нами своим опытом и смыслом жизни в условиях, с жизнью практически несовместимых. А ведь им суждено было сберечь память о своем поколении, не успевшем проявиться в полноте жизненного пути, прерванного войной, но сохранившем такую возможность для поколений последующих. Именно им выпала задача особой важности и неимоверной трудности — не позволить прерваться связи времен в эпоху беспрецедентных социальных потрясений, начатых Третьей Отечественной войной, как называлась тогда в России Первая мировая. Первые две относятся к Смутному времени и схватке с Наполеоном.

Рождению детей в 1924-м предшествовали Русско-японская война, революции 1905 и 1917 годов, Гражданская война и иностранная интервенция, голод, эпидемии, крах страны… Матери и отцы, все это пережившие, вместе с родившимися у них детьми, которых еще предстояло выходить и воспитать в новых социальных условиях, еще не знали, что впереди новые социальные цунами, новые войны, новые испытания — испытания на жизнеспособность. Коллективизация и индустриализация, расказачивание и урбанизация, снова Великая и снова Отечественная война… Стране и ее гражданам предстояло вместить в одно десятилетие путь, на который другим народам посчастливилось иметь фору в столетие. К бесчеловечным нравам предстоящей завтра войны тогда еще подростков готовили далекие от гуманизма предвоенные годы, предназначенные любой ценой мобилизовать страну к войне, всесторонне подготовить к ней. Личные судьбы много ли значили в такой системе координат?

После Победы, когда стали заживать раны, начали восстанавливать народное хозяйство, работая на износ, чтобы прежде всего гарантировать безопасность Родины в ощетинившемся ядерным оружием мире. Жизнь обретала новые и не менее суровые смыслы, хотя, казалось, за Победу все советские люди заслужили не только награды и благодарности, но и немного тепла, человечности, немного покоя, вольности. Столь же фундаментальное значение имел и еще один жизненный смысл — воспитать, подготовить к жизни новые поколения в израненной стране, где было выбито смертью так много потенциальных отцов и матерей, и избавить эти поколения от новых войн. По самому строгому счету — с этими двумя миссиями вчерашние фронтовики и дождавшиеся их близкие справились с честью, достойно. И мы без всякого сомнения можем сказать: вовсе не было б страны без тех троих, оставшихся от ста.

Роман «Казак из стали» основан на реальных событиях, развернувшихся в ХХ веке вокруг жизни Гордея Павловича Панфилова, коренного донского казака. Его жизнь вплелась во все исторические узлы ХХ века, судьбу России и ее особого вольнолюбивого сословия — донского казачества. Все, что отражено в художественных образах и сюжетах М. А. Шолохова в «Тихом Доне», в «Поднятой целине» и неразрывно с нею связанных и долгое время остававшихся тайными письмах писателя к Сталину, в романе «Они сражались за Родину» и рассказе «Судьба человека», — все это сполна отпечаталось в одной реальной судьбе Гордея Панфилова.

Волею обстоятельств выраставший в расказаченном мире, где даже упоминание о казачьем прошлом родины или о вере православной, а тем более о своей или родительской и родовой причастности к этим ценностям сулило непредсказуемые опасности, Гордей еще школьником оказался связан с именем и судьбой самого Вождя.

И настал момент, когда не только Гордею потребовался Сталин, но и Сталину — Гордей, чтобы победить врага, чтобы Гордей стал настоящим героем, казаком из стали…

Когда танковые колонны Манштейна и Гота рвались на прорыв окруженной армии Паулюса, когда им оставалось полсотни километров до цели, на их пути встали Гордей и его товарищи. Без их жертвенного подвига и воинской силы в декабрьские дни 1942 года ход войны мог приобрести иное содержание, направление и даже результат. Сегодня мы имеем право понимать всю хрупкость оснований тогдашнего триумфа Красной Армии. От декабря 1942 года к моменту, когда фашистскому зверю будет сломан хребет, еще вели многие тысячи жертв и несколько десятков дней и ночей.

Сталинградская победа складывалась из симфонии многих тысяч подвигов, в которой каждая нота и каждый аккорд имеют свое никем, ничем и никогда незаместимое значение.

Но суждено Гордею было не только геройство в самом пекле Сталинградской битвы, где срок жизни солдата измерялся одним-двумя днями. Не хотел кто-то более властный, чем сам Сталин, «вылегчить» биографию Гордея и пополнял его личную коллекцию взрослой боли с раннего детства, даря ее владельцу и печаль, и мудрость, и уникальную жизненную силу, превращая коренного казака, вундеркинда и фронтовика в Учителя, а теперь и в главного героя романа «Казак из стали». Ведь Учитель тогда лишь может чему-то научить, когда поучительна его собственная жизнь, сохранившая достоинство высшей пробы в водоворотах Большой Истории.

В романе читатель погрузится в раскаленные от напряжения сплетения событий и поступков, острейшую борьбу интересов и мировоззрений, противоборство мощнейших сил и энергий на пространствах российской истории последнего тысячелетия и особенно ХХ века. Сталин и Рузвельт, Черчилль, Петр Первый, Борис Годунов, Иван Грозный и многие другие… В этом ряду — и ровесники Гордея Панфилова, память о состоявшихся и большей частью оборванных жизнях которых не менее ценна для Истории и для нашего будущего.

В 2014 году Гордею Павловичу Панфилову исполнилось 90 лет. Он полон сил, внимательно следит за современными российскими и мировыми событиями, ясно и образно мыслит, иногда балуя собеседника стихами, которые бережно точно хранит его память.

Когда вчитываешься, вглядываешься, вслушиваешься в страницы судьбы Гордея Панфилова, то сам по себе факт почти векового долголетия предстает как чудо, как знак качественного смысла жизни.

Когда мне повезло столкнуться с таким феноменом, как жизнь Гордея Панфилова, у меня не могло не возникнуть желания воплотить услышанное на бумаге. Более того, я ощутил это как свой личный долг и перед живущими ныне, и перед теми, кто будет жить в России после нас. Мои родители и многие близкие люди, о которых еще, надеюсь, будет шанс подробно рассказать, тоже 1924 года рождения. Исключительно значимым был тот год и в жизни нашей страны.

Прошедшее и уже ушедшее в Историю российское столетие все еще ждет своего описания и осмысления теми, кто прошел весь ХХ век, со всеми его взлетами и падениями, трагедиями и подвигами, и не потерял во всей этой круговерти себя, традицию, а главное — фундаментальную доброжелательность, любовь к жизни и людям. А нам зачастую интереснее жизнь злодеев, нежели добросердечных людей. Доброта, кстати, не одномерна и не всегда однозначна, а ее проявления могут быть не менее интригующими, чем злодейские козни.

Отнестись к тому, что было с нашей Родиной в ХХ веке, со всем случившимся неохватным размахом падения, жертвоприношения и восхождения, можно лишь стремясь постигнуть и познать, лишь сострадая, только честно и только с любовью. Если личные грехи могут быть смягчены и даже сняты личным раскаянием, то грехи, ошибки, заблуждения целого народа исцеляются трагедией. Трагедия своими жертвами дает шанс на очищение и исцеление. Именно поэтому трагедия нуждается в осмыслении. Трагедии посвящают реквием — как высшее выражение любви и памяти.

В нашей власти — благодарная любовь и пусть хотя бы отдаленное, посильное подобие любви к тем, чей казачий род выстоял вопреки всем испытаниям, сохранив честь и человеческое достоинство. В той битве, которая развернулась в ХХ веке, спасение именно чести и человеческого достоинства, правое дело стали фундаментальным условием Великой Победы. Отнестись к этому опыту можно только с чувством и в состоянии духовного реквиема и благоговения — неугасимому казачеству.

Должен сказать, что книга эта появилась только благодаря готовности Гордея Павловича поделиться своей биографией и мыслями о перипетиях своей судьбы, плотно и неотрывно впечатанной в полную трагедий и невероятного чуда жизнь нашей страны.

Получить согласие Гордея Павловича как главного хранителя памяти рода на рассказ о своей судьбе, найти с его помощью логику не только его жизни, но и века, в котором он жил, было непросто. Поначалу он счел эту затею блажью, но, снисходя к уговорам своих внуков, хотевших все знать о своем деде и своем роде, и слегка удивляясь этому интересу к его ординарной, как он продолжает считать, жизни, в конце концов все же согласился повспоминать.

К счастью, род Панфиловых обширен в своих корнях, ветвях и кроне. Поэтому в этот проект восстановления родословной втянулись и другие родственники, без помощи которых вряд ли удалось бы воплотить замысел в жизнь. Многое вспомнила и подсказала жена Гордея Павловича — Мария Александровна. Огромный и тщательно сохраненный в памяти и древних молитвословах пласт знаний открыли родственницы героя Клавдия Степановна и Феодосия Федуловна. По крупицам воссоздавалась история рода из воспоминаний многочисленных его представителей. Совместные поиски фактов и стремление восстановить истинную картину прошлого объединили родню, разбросанную по многим хуторам Серафимовичского района, по Москве и другим городам. В некоторых случаях представители славного рода даже получили неожиданный повод для знакомства друг с другом.

Первоначальное название романа — «Тихий дед». Оно полностью отражало образ мудрого собеседника, хранителя казачьей традиции в тех самых донских просторах, что так любимы нами по шолоховским страницам. Однако по мере углубления в обстоятельства судьбы героя название все меньше выражало нечто действительно сутийное. Как бы ни пыталась эпоха вытравить из сознания родовые свободолюбивые корни, как бы в последние годы ни отличался облик казаков от их исторического лица, весьма разнообразного на протяжении веков, какие бы трансформации ни претерпевала вера казаков, сохранялось главное свойство казака — достойно и умело защищать и Родину, большую и малую, и Веру. И делать это не по чьему-либо принуждению, а поступать так, исходя из личного и ответственного свободного выбора и волеизъявления. Именно эта способность быть собой, оставаться верным традиции вопреки всему и делала людей стальными. Поэтому постепенно в борьбе за более точное название и утвердился «Казак из стали». Прочитав роман, надеюсь, читатель согласится с таким выбором.

Пониманию хитросплетений истории, которые отразились на страницах книги, поспособствовали и мои беседы с уникальными людьми ушедшего века, некоторые из которых уже пополнили круг героев серии «ЖЗЛ». Один из них — бывший начальник советской внешней разведки генерал-лейтенант Леонид Владимирович Шебаршин. Как-то он высказал мысль, ставшую путеводной нитью в работе над настоящим романом. В ответ на вопрос о том, как бы он определил содержание слова «подвиг» в наше непростое время, легендарный разведчик сказал: «Есть вечные, неизменные ценности — семья, друзья, верность своему народу, своей стране. Поэтому подвиг в общественном значении этого слова — это, с моей точки зрения, жить, заботиться о семье, близких, по мере сил делать что-то полезное для своего народа». С этой позиции вся жизнь Гордея Павловича Панфилова представляет собой самый настоящий подвиг. А чудовищные переплеты, в которые его безапелляционно ввергала судьба и из которых он вышел, сохранив человеческое достоинство, тем самым сделав «что-то полезное для своего народа», пусть никогда никому не выпадут за всю жизнь. Возможно, что для того он, и его поколение приняли на себя эту страшную ношу, для того и испил он эту чашу горя, чтобы никогда и никому они больше не достались.

Еще один удивительный человек, оказавший через годы влияние на этот роман, — Вероника Александровна Андриевская. Офицер советской военной разведки, один из лучших преподавателей МГУ и лектор ЦК КПСС, дорогой и родной моему сердцу учитель и наставник. В годы войны капитан Андриевская принимала участие в «разработке» плененного фельдмаршала Паулюса. Линии судеб разных людей странным и непостижимым образом переплетаются, оставляя в нас непреходящее благоговение перед случайностями жизни.

Работа над романом заняла почти два года, потребовав в первую очередь общения с самим героем и представителями его рода, а также погружения в архивные источники. В этом неоценимую помощь мне оказали коллеги, взявшие на себя большой подготовительный труд.

Прежде всего, хочу от всей души поблагодарить замечательного человека и журналиста — Веру Александровну Смирнову, собравшую значительный объем первичной информации о роде Панфиловых, многократно посещавшую те края с задачей расспросить о тех или иных нюансах. Она провела обработку записей бесед, научно-исторических краеведческих материалов, ставших источниковой базой романа.

Слова благодарности адресую историку и журналисту Ирине Анатольевне Работкевич — за участие в первой экспедиции на Дон для сбора первичной информации о будущих героях романа.

Важные оценки истории казачества, его современного состояния и задач предоставили мне Иван Павлович Коновалов, потомственный казак и военный эксперт, а также кадровый военный, ныне писатель, член Изборского клуба Владислав Владиславович Шурыгин.

Выверку рукописи с точки зрения краеведения и обычаев донского казачества взял на себя Владимир Гаврилович Бобровников.

Внимательно прочитали, а точнее говоря — кропотливо очень глубоко, выше любых ожиданий, проработали первую версию рукописи маститые историки и писатели: Владимир Дмитриевич Кузнечевский, Святослав Юрьевич Рыбас, Владимир Антонович Золотарев. Их отзывы, не скрою, были вдохновляющими, все замечания и пожелания — с радостью учтены. Не рассказываю подробно о каждом из них лишь потому, что Всемирная паутина содержит достаточно сведений об этих личностях, их научных и художественных произведениях, выявивших глубочайшие пласты ХХ века.

Мнение Бориса Алексеевича Мясоедова, сделавшего, кроме прочего, очень многое для возвращения памяти о выдающихся российских мыслителях Н. Д. Кондратьеве и П. А. Сорокине, привнесло важные акценты в раскрытие особенностей духа времени.

Писатель и доктор Александр Петрович Брежнев также был среди тех, кто первым прочитал рукопись. Его принципиально позитивный отклик, хоть и казался преувеличенным, был тем не менее несомненной поддержкой в трудах.

Важными для меня были и тестовые впечатления молодого поколения. Отзывы на рукопись двух кандидатов наук, Дмитрия Викторовича Суржика и Светланы Геннадьевны Кудешовой, убедили, что ток героического времени без потерь и с одинаковой силой питает умы и чувства родившихся и в 1924-м, и в 1962-м, и в 1989 году, равно как и в промежутках между ними. Связь времен и поколений — не умозрительный фетиш, но мощная духовная реальность нашей Родины.

Любая книга — это не только содержание, но и печатная форма. Поэтому адресую свою искреннюю признательность сотрудникам Издательства Русского биографического института: Ольге Павловне Ермилиной, Татьяне Федоровне Зарецкой, Марине Владимировне Святославской, Борису Дмитриевичу Шульгину, Ирине Викторовне Васильевой. Их внимание к корректности слова, образа и содержания, всему, что излучает тепло, холод, цвет и фактуру полиграфического произведения, превосходит все общепринятые стандарты.

На страже документальной точности и полноты картины жизни Гордея Павловича стояли его внуки, осуществлявшие, так сказать, архитектурный надзор. К их чести надо подчеркнуть: ни малейшего желания приукрасить, сгладить зазубрины судьбы своего славного деда у них не было. Да и кому судить, что хорошо или плохо? В этом проявилось уникальное панфиловское родовое свойство — абсолютное уважение друг к другу и фундаментальный родовой панфиловский выбор правды как критерия истины.

Москва, Волгоград, Чиганаки, Серафимович, Крутовский, Вёшенская Июнь 2013 — февраль 2015

Читать книгу полностью

Пролог. Росчерк судьбы

…Неожиданно вызванный к доске, в драных, пузырившихся на коленях штанах, кряжистый Гордей Панфилов, из потомственных казаков-старообрядцев, растерянно и покорно ждал, что скажет директор школы. Тот был, как и генеральный секретарь правящей ВКП(б), выпускником духовной семинарии и никогда не скрывал этого факта. Директор смотрел на Гордея, как будто увидел его впервые. В повисшей многозначительной паузе и Гордей, и одноклассники начали подозревать что-то недоброе, ведь репрессии были в самом разгаре...

В декабре 1937 года Гордею поменяли день рождения. Было ему уже полных 13 лет.

Неожиданно вызванный к доске, в драных, пузырившихся на коленях штанах, кряжистый Гордей Панфилов, из потомственных казаков-старообрядцев, растерянно и покорно ждал, что скажет директор школы. Тот был, как и генеральный секретарь правящей ВКП(б), выпускником духовной семинарии и никогда не скрывал этого факта.

Директор смотрел на Гордея, как будто увидел его впервые.

В повисшей многозначительной паузе и Гордей, и одноклассники начали подозревать что-то недоброе, ведь репрессии были в самом разгаре.

— Значит так, Панфилов! Ты — настоящий пример для своих товарищей, будущих коммунаров. Своей отличной учебой помогаешь строить социализм. И я поощряю тебя тем, о чем никто не осмелится даже и мечтать. Отныне ты свой день рождения будешь отмечать не в Святки. Забудь навеки про 9 января. Теперь ты будешь рожден, как и великий Иосиф Виссарионович Сталин, 21 декабря!

Вот так своим произвольным решением директор школы словно надел на Гордея невидимую, но очень прочную кольчугу. Сделав его моложе почти на год, директор, сам того не зная, продлевал Гордею жизнь на много-много десятилетий.

…Страшным жарким летом 1942 года судьба СССР и России как его сердцевины висела на волоске. Моторизованная лучше всех в мире 6-я ударная армия вермахта, руководимая любимцем Гитлера генералом Паулюсом, невзирая на потери, рвалась к Сталинграду. Вдвое уступавшие ей по численности, намного хуже оснащенные техникой и вооружением части Красной Армии в ожесточенных оборонительных боях, цепляясь из последних сил за каждую неровность местности, будь то холм, овраг или буерак, медленно, оставляя кровавый след потерь, отползали к городу, носившему имя Верховного Главнокомандующего. Теряя по нескольку тысяч человек в день, ценой подвига и смерти солдаты исполняли знаменитый сталинский приказ «Ни шагу назад!».

23 августа 1942 года немецкие танки вышли на северные окраины Сталинграда. Сталин, трезво оценивая соотношение сил, в личном разговоре с Молотовым распорядился продумать вопрос о возможном размещении в Индии советского правительства в изгнании и о развертывании на оккупированной немцами советской территории сети подпольных обкомов партии для организации сопротивления оккупантам. Как обозревал положение Сталин, у немцев были реальные шансы дойти до Урала и взять Баку с его нефтью. Это означало катастрофу. В войну с СССР на Дальнем Востоке неизбежно в этом случае вступала Япония. Антигитлеровскую коалицию с США и Великобританией ждал кризис, если не распад. Господство фашистской Германии могло утвердиться на десятилетия.

Требовались невероятные усилия, чтобы остановить такой ход событий.

Гордей Панфилов, формально еще семнадцатилетний — благодаря подаренному ему новому дню рождения, в начале страшного августа 1942 года работал счетоводом на хуторе Чиганаки, к которому вплотную уже прильнула линия фронта, придавив там жизнь, как сапогом…

Получить в 1937 году столь щедрый подарок директора означало многое. Но тогда ни Гордей, ни директор этого многого не знали. Ясно это стало в 1942 году. Из этого многого главным оказалось простое и неумолимое: право и обязанность — быть призванным в ряды Красной Армии не в январе, а в декабре 1942 года.

Призвали же Гордея в те дни августа, когда Сталину потребовался еще один солдат, чтобы предотвратить катастрофу.

Читать книгу полностью

Глава 1. Реквием вольнолюбию

…Здесь, на позициях, ниже по склону, в апреле — августе вершилась страница трагического позора нашей истории. В смертельной схватке сходились восставшие усть-хоперские казаки войскового старшины Александра Васильевича Голубинцева с красными казаками и матросами окружного комиссара, а до этого трижды кавалера еще царского Георгиевского ордена Филиппа Козьмича Миронова. Русские убивали русских на радость «Троцким — Свердловым» и другим теоретикам «Рая на земле»…

Глава 2. Чиганаки на Дону

…Вот рождается человек. А мир знаков, символов, имен — весь топонимический ландшафт — для него данность, и данность обычно неизведанная, но родная как воздух, как запах, как таинство. И можно всю жизнь прожить в этом лабиринте тайн и не узнать их вовсе. Только исподволь тяга к родине, к родовым корням, к первому запомнившемуся образу ландшафта будет точить сердце, наводить на него неизбывную тоску, которую в ХХ веке стали повсеместно именовать ностальгией…

Глава 3. Счастье в каиновы времена

…В наследство и ведение Гордею достались душевные и духовные узлы, туго, неразвязно и беспорядочно завязанные его родителями, дедами и всем родом. Что это ловушка и что из нее выход искать-то надо, груз ответственности водружать на себя за весь род, ему будет дано понять позже. Понять. Узнать. Оценить. Принять. Отвергнуть. Догоревать. Допережить. Дострадать. Дожертвовать. Долюбить. Прожить не свою только жизнь и не свои только жизненные задачи разрешить, а еще и за кого-то из своей большой межвековой семьи…

Глава 4. Братья

…Они вдруг широко раскрывшимися ноздрями ощутили невообразимо вкусный аромат. Он исходил из мешка и молниеносно наполнил все пространство землянки. У Гордея даже закружилась голова. Отец медленно и бережно достал завернутый в газету большой, с полруки, кусок колбасы. Никогда до этого и потом долго, очень долго, а может быть, и никогда больше, Гордей не знал такого блаженства от чревоугодия. От колбасы. Настоящей. Пахучей. Это было необыкновенно! Сказочно! Просто нереально. Не то чтобы вкусно. Не то чтобы сытно. Это было за пределами волшебства…

Глава 5. Аппетиты государёнка

...Обирать Панфиловых со стаей борцов за справедливость заявилась Варвара Левченко, из хуторского совета. Женщина средних лет, сутулая, с одутловатым лицом, рослая, в дерюжке из солдатской шинели. Она зашла к Панфиловым как к себе домой. Не сказав ни слова, медленно и властно вышагивая, наглым и больше чем хозяйским взглядом оглядев комнаты, пнула ногой старый ящик у печки, и прицокивая подсохшими, потрескавшимися губами, направилась во двор. Гордей видел, как сжала на груди руки мать — ведь в погребе она припрятала призрачный остаток «богатства»…

Глава 6. Вундеркинд

…В пуховом длинном шарфе, с учебниками и чернильницей Гордей нарисовался на пороге нового класса. На него уставилось десятка три пар глаз новых одноклассников. Гордей смутился, но стоять было бы глупо, и он шагнул вперед. Это был шаг к славе — конец шарфа к этому моменту уже сполз с плеча и волочился по полу. На него Гордей и наступил, споткнулся и рухнул со всем своим инвентарем. Класс дружно прыснул от смеха: «Вот проехал с бороной!!!». Окончательно смешавшись, Гордей на корточках собрал свой скарб и, быстро семеня ногами, пробрался на свободное местечко. Так свершился крупный скачок под знаком особой гордеевской фортуны…

Глава 7. Клеймо Сталина

…Новость Гордея ошеломила! Но и обрадовала, ему даже польстила инициатива директора. Лишь спустя много десятилетий Гордей понял, что директор не сумасбродствовал. Он выдал ему, по сути, охранную грамоту. Директор поставил на Гордее сталинское клеймо. Сильнейшей политически позитивной эмоцией он затмил опасную проговорку Гордея о Рождестве Христовом. Но ни Гордей, ни его друзья, ни завистники не мыслили о масштабах исторической значимости ни Сталина, ни Иисуса Христа. И уж тем более никто не подозревал о таинственном происхождении даты рождения Сталина — 21 декабря 1879 года…

Глава 8. Мартин Иден и две Нюрочки

…Нюра надула свои губки, это красиво оттенял свет Луны. Она явно кокетничала, насквозь видя мысли Гордея, а его вконец смущенный вид льстил ей. Гордей, не в силах удержать умиление и нежность, с бешено бьющимся сердцем и легкой дрожью, мягко, почти не касаясь, обнимает плечи Нюрочки... Это была катастрофа. Его до самых пяток, насквозь, окатила теплая изнутри волна, пробил ток. Не надо говорить слов, когда слова не надо говорить. Но она старше, ее тоже окатила нестерпимая волна блаженства. И она тоже не знает, что делать с этим незнакомым ощущением…

Глава 9. Кавказский интеграл

…Появилась ватага местных внезапно, словно из-под земли, и сразу же окружила четверку путешественников. Гордей успел лишь прикинуть, без всякого интегрирования, соотношение сил — три к одному, как ему вывернули руки, быстро и умело обшарили карманы. На попытку освободиться от захвата стоявший перед Гордеем кавказец ударил его под дых. Это было больно и нечестно. Выждав миг, вернув дыхание, Гордей взревел и вырвал свои руки из захвата, отшвырнув державших его в обе стороны, и… замер — подбородок ощутил прикосновение холодной стали ножа…

Глава 10. Почитатели Маркса

…Не прошло и трех трудовых дней, как Гордею председатель передал приглашение назавтра прийти в местный отдел НКВД. Гордей догадывался, о чем пойдет разговор, страх сощемил его изнутри. И как приправа к этой тревоге была упреждающая брезгливость, отвращение к своему будущему собеседнику. Постучав и услышав отрывистое «войди», Гордей аккуратно открыл дверь и оказался в небольшом кабинете. Вместо гадкого слизняка, которого рисовало воображение, он увидел коротко стриженного мужчину лет 35, сухощавого, подтянутого. Тот встал из-за крытого зеленым сукном стола, и, сделав твердый шаг навстречу, крепко пожал Гордею руку…

Глава 11. Черный репродуктор

… В хутор Чиганаки война пришла по пыльной, всегда грязной в летний сезон дороге. Она насмешливо понаблюдала за суетящимися в хозяйственных делах колхозниками, кудахчущими несушками и поспевающим в печи каймаком. А потом, немного прокашлявшись, война поднесла к своему зубастому рту черный репродуктор и захрипела оттуда, наблюдая, как замирает этот бесхитростный чиганакский мир от каждого ее слова. Гордей, как и все хуторяне, прислушивался к выступлению Молотова: «Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну»…

К июню 1941 года мало кто в СССР сомневался, что война не за горами. Это знали или предчувствовали все: высшее руководство, военачальники, курсанты, население. После Русско-японской страна, строго говоря, и не вылезала из сменяющих друг друга войн, революций, подготовки к ним и расхлебывания последствий. Сначала Цусима, потом Московское восстание и почти два года бунт за бунтом, террор, жесткое подавление.

Краткий период до 1914-го с убийством Столыпина и многих тысяч представителей власти, фермерства, не считая бытовой преступности. Затем 1 августа 1914-го, февраль и октябрь 1917-го, Гражданская. Тиф и голод. Кронштадт. Тамбовское восстание. Яростная борьба в верхах, в том числе за то, чтобы вести или не вести курс на мировую революцию.

Одними разговорами, ясное дело, не ограничивалось. За решениями ВКБ(б) и Коминтерна следовали действия, растрата сил и ресурсов. Вопрос о возможности построения социализма в одной стране навеян был отнюдь не жаждой идеологической новеллы в марксизме. Речь шла о судьбе России, того пусть и немалого, но все-таки обрубка от империи: быть ей топливом для разжигания мировой революции, жертвенным ресурсным резервуаром или попробовать выстроить свою судьбу, свою субъектность. Это была битва очень больших сил. Они обе, в союзе и походя, ради и очень больших, и очень низменных целей, не ограниченными ничем средствами «расказачили», «раскрестьянили», «расхристианили», «разбуржуазили» десятки миллионов послушного и вольнолюбивого населения. И в начале 1920-х эти силы столкнулись между собой. Это столкновение для страны обернулось НЭПом. Для одних он стал постыдным отступлением от принципов, предательством, для других — компромиссом между принципами и реальностью, без которого власть и не удержать, для третьих — мутной водой, позволяющей коммерциализировать «командные высоты», захваченные в пылу революции и гражданской, и даже забрать национализированную собственность под шумок о мировой революции.

А за пределами России ее, заплатившую миллионами жизней за спасение французских и английских союзников от поражения, ждал иск на 18,5 миллиарда золотых рублей. Выход из войны обнулил все ее ожидания кое-каких выгод, вроде вожделенного контроля над проливами. Союзники отказались от своих обещаний, воспользовавшись русским форс-мажором. Страна-победитель стала страной — должником и парией. Россия была исключена из разряда «великих держав» — победителей, решавших судьбу проигравшей войну Германии. По сути, Россию-победителя в дипломатическом и экономическом статусе сравняли с Германией. Иск превысил размер ее годового дохода. Без его погашения говорить с Москвой не хотел никто. Сегодня победа советской дипломатии на Генуэзской конференции в 1922 году, прорвавшая блокаду страны, как-то исчезла из исторической памяти потомков. Тогда в ответ на иск Россия предъявила свои претензии, оценив ущерб от иностранной интервенции в 39 миллиардов рублей золотом. Урегулирование этой истории затянулось вплоть до конца ХХ века.

Однако для большинства уставшего народа НЭП все-таки стал передышкой. Очень большие силы продолжали вплоть до 1928 года сводить счеты между собой, дав утомленному народу шанс чуть отдышаться и восстановить силы, родить детей, начать обустраивать быт и привыкать к новым флагам, лозунгам, начальникам, словом, — ко всей злобе дня.

В 1929-м начался новый перелом, названый «великим». Будто перелом 1917–1920 годов не был великим. Впрочем, то, что началось в 1929 году, Сталин и назвал спустя десять лет «второй гражданской войной». Коллективизация и индустриализация были процессами колоссального масштаба, вызвавшими вновь, до самого основания потрясение народной жизни. Кто их пережил, перетерпел, перестрадал, тот потом уже мягче и мудрее относился к событиям Гражданской.

В 1931 году началась и Вторая мировая война, сначала на Дальнем Востоке. Правда, до сих пор даже многие эрудированные люди считают, будто эта мировая началась 1 сентября 1939 года. И ошибаются. СССР пребывал в состоянии военного напряжения с 1922 года, то есть с момента своего образования. И до самой кончины в 1991-м.

1 декабря 1934 года, когда выстрел Николаева поставил точку в жизни Кирова, начинается новая волна растущего напряжения, страха и внутри страны. Так продолжился армрестлинг больших сил, менявших маски, но не менявших сути и своих устремлений. Только в короткий интервал 1938–1940 годов мы можем усмотреть признаки новой жизни, проблески благополучия.

Случился удивительный эффект в жизни страны. Он связан с известным изречением Ленина о том, что из «всех искусств для нас важнейшим является кино». А также — цирк. Правда, окончание фразы вождя почему-то стыдливо опускали. На страну обрушился ливень пропаганды: через кино, радио, новые учебники, кампании борьбы с безграмотностью и беспризорностью. После репрессий в отношении церкви, священнослужителей, принудительной отправки за границу пароходами и поездами нескольких сотен философов, писателей, инженеров, после процессов против «Промпартии», «Трудовой крестьянской партии», меньшевиков, бывших офицеров и других «врагов» на командных высотах в идеологической сфере, а главное — в сфере воспитания молодежи, угнездились деятели правящего режима и сплотившиеся вокруг Горького писатели.

Но те, кто родился в начале 1920-х, всего этого не знали и готовы были воспринимать новые истины вне их запутанной логики, интриг, всей предыстории. Все трудности и неувязки было принято списывать на пережитки, козни оставшихся врагов, на короткий срок воцарения нового мира. А родители, в нужде, лишениях и бесконечных трудах воспитывавшие в это время детей, из любви к детям и из опасений за их безопасность уже научились помалкивать. Кто способен к протесту, тот был прополот вездесущими органами, арестован, посажен, пополнив лагеря даровой рабочей силы, кладбища или безымянные захоронения. Кто из категории «попутчиков», «кулаков» — избежали тюрьмы или смерти, стали социальными лишенцами, если не успели добровольно отправиться в далекий путь на новые места.

Воспитательный процесс шел своим чередом. Когда детям 1923, 1924, 1925-го годов рождения исполнилось 15–17 лет, они стали поколением, портрет которого так точно и пронзительно дал Борис Васильев в повести «Завтра была война». И стоит вновь и вновь напомнить, что от мужской части этого поколения в 1945-м останутся лишь трое из ста. Один из этих троих — Гордей Панфилов.

В прошлом казачий и старообрядческий хутор Чиганаки к июню 1941 года стал вполне советским сельскохозяйственным поселением. Антисоветских населенных пунктов в СССР не осталось. Машина государственного и партийного контроля у руководства была отлажена как механизм с винтиками, шестернями, приводными ремнями. Большевики, ленинскими словами, Россию убедили, завоевали и теперь полновластно ею управляли. Как социального явления казачества уже не было. В середине 1930-х в кинофольклорном формате оно возродилось в развесело-водевильных «Кубанских казаках» и «соцреалистическом» романе «Поднятая целина». Трагедию расказачивания в гражданской войне описывал «Тихий Дон».

Но никакая трагедия не уничтожает любовь. Любовь к близким, детям, к «родному пепелищу и отеческим гробам». Казаки любили свою Родину, готовы были защищать измученных лишениями жен, детей, родителей. И нравится ли кому Советская власть, не нравится ли, обижен ли кто на нее или вдохновлен идеалами — все это 22 июня вмиг перестало иметь какое бы то ни было значение.

Черная демоническая огромная сила, заявлявшая, что Бог именно с нею, Got mit uns, поставила вопрос предельно обыденный: как поступит обычный, советский теперь человек, которого оторвали от родных, от сохи, от станка, от родословной и вышвырнули на фронт, на поле боя, в мир внезапной смерти под двухдольный счет метронома: «За Родину! За Сталина!»?

И между этими долями в голове бегущего в атаку воина проносился вихрь его личных «за» и «вопреки». За двор у дома, за илистый берег реки, за бегущие волны степной травы, за шершавые руки постаревшей матери, за волнующее дыхание любимой, за искренние глаза детишек, за жизнь. И — вопреки всему, что ломало эту жизнь в юности и зрелости солдат, призванных на фронт, и добровольцев. Вопреки власти, перекроившей их традиционный мир на лоскутное одеяло из колхозов и трудодней. Вопреки власти советской — и за Советскую власть, ставшую неотъемлемым свойством Родины.

С этой черной силой более четверти века назад уже случилась жестокая сеча. Эта сила не сводилась только лишь к тысячам тонн лязгающего смертью металла танков, пушек, самолетов, снарядов и миллионам черных, бездонных от ненависти зрачков, которые уставились в прицелы автоматов и пулеметов, уничтожая целые народы и страны. Эта сила сводилась к какой-то абсолютной, мистической, всеохватной смерти. Эта сила была страшнее всех страхов и горя, испытанных народом за 27 лет до 1941-го.

Командующим армиями, фронтами сражения видятся гигантской панорамой из стратегических целей и тактических задач, перемещений, потерь живой силы и техники. Как легко можно экспериментировать над абстрактной шахматной доской: схлестнуть конницы, перевести пешки на марш, отдать королеву для сохранения короля. Этот мир точеных умозаключений и изящества мысли объективен и чист. В нем нет запаха теплушки, где в потертых тулупах солдаты выкуривают самокрутки, вытащив стертые ноги в поношенных портянках из сапог. В этом мире нет изводящей боли ожогов обгоревшего танкиста. Этот мир не знает вдруг открывшейся пропасти, перед которой замирает многодетная мать, читая похоронку о своем муже. Для солдата война всегда субъективна, она имеет омерзительное лицо, безжалостную душу и тянется холодными костлявыми пальцами к беззащитному, пульсирующему теплом солдатскому дому.

В хутор Чиганаки война пришла по пыльной, всегда грязной в летний сезон дороге. Она насмешливо понаблюдала за суетящимися в хозяйственных делах колхозниками, кудахчущими несушками и поспевающим в печи каймаком. А потом, немного прокашлявшись, война поднесла к своему зубастому рту черный репродуктор и захрипела оттуда, наблюдая, как замирает этот бесхитростный чиганакский мир от каждого ее слова.

Гордей, как и все хуторяне, прислушивался к выступлению Молотова: «Граждане и гражданки Советского Союза!.. Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали нашу границу во многих местах…»

Второй в СССР, после Сталина, человек перечислял: Житомир, Киев, Севастополь, Каунас, — а Гордей пытался представить их на карте. И ужас охватывал его — эти города раскинулись на гигантских расстояниях друг от друга. Значит, удар тоже был гигантской силы! А что происходит на пространствах между этими городами? Тоже война? А что с людьми? Что теперь вообще будет? Мысли неслись в голове набегающими волнами вперемешку с шоком, неверием в происходящее, глухим непониманием.

Молотов продолжал: «Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской стороны и со стороны Финляндии. Это неслыханное нападение на нашу страну, несмотря на наличие договора о ненападении между СССР и Германией, является беспримерным в истории цивилизованных народов. Вся ответственность за это нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германское фашистское правительство…»

Ранее в тот же день, в 5:30 утра, когда в Москве было 7:30, а немецкие бомбардировщики уже отутюжили заданные цели на территории СССР и на границе полным ходом шли бои, в большинстве своем крайне неудачные для советской стороны, Геббельс по Великогерманскому радио зачитал обращение Гитлера к немецкому народу и национал-социалистам. Претензии к СССР в нем были обозначены.

Советскому обществу, естественно, это обращение не транслировали (и вообще скрывали 70 лет!), но весь мир ждал гитлеровской интерпретации событий, а на столе у Сталина оно было буквально через несколько минут. Если текст этого обращения вдруг как-то и попал бы в Чиганаки, то вряд ли бы нашелся хуторянин, сумевший понять все, о чем там говорилось. Разве доярки, пастухи, плотники, трактористы могли бы разобраться в хитросплетениях геополитики после Первой мировой войны? Да и было бы это напрасным трудом. Война спрямила все объяснения, стерла нюансы, все вопросы поставила ребром. Для понимания вдруг возникшей новой картины мира и ориентации в том, кто виноват, значение имел лишь один вопрос — кто первый напал. Ответ на него давал великую силу и энергию справедливости и правоты, критерий оценки патриотизма и предательства. Все остальное было теперь несущественно.

Лишь сейчас, когда совсем уже мало ветеранов той войны, спустя три поколения, можно задаваться вопросами о комплексе причин и мотивировок войны.

Как войну, точнее — свою агрессию, обосновывал враг?

В стиле Гитлера, склонного к обильным разглагольствованиям, обращение давало его трактовку причин нападения и было призвано задать оценки и оснастить фактурой мотивы поведения и армии, и дипломатии, и немецкого общества, и населения оккупированных стран. В обращении было примерно 8 страниц убористого текста, и на его прочтение Геббельс потратил около 20 минут.

Последовавшее в полдень заявление советского правительства, оглашенное Молотовым, учитывало и парировало основные аргументы гитлеровского текста, не вдаваясь в мелочные перечисления предвоенных дипломатических и военных интриг и операций, в том числе упомянутых Гитлером. Ранг ответной реакции был повышен — до уровня Молотова, в сравнении с уровнем рейхсминистра Геббельса. Сам Сталин выйдет в эфир через 11 дней, когда масштаб военной катастрофы станет очевидно ужасающим не только руководству, но и всей стране.

Реконструируем ход мысли Гитлера, который «одолеваемый тяжелыми заботами… был обречен на многомесячное молчание», а теперь, 22 июня, смог наконец «говорить открыто».

Начал он с обвинения Англии, объявившей Германии войну 3 сентября 1939 года, умолчав, что 1 сентября после собственной же провокации в Глейвице Германия первой напала на Польшу. Суть претензии сводилась к тому, что Англия помешала консолидации Европы в борьбе против СССР, «самой сильной в данное время державы континента». Эта политика Англии, по Гитлеру, традиционна и восходит к подавлению Испании, Голландии, Франции. На рубеже ХХ века Англия начала окружение тогдашней Германской империи и затем — Первую мировую. Припомнил Гитлер и заявление Черчилля в 1936 году, правда, в пересказе американского генерала Вуда, что Германия становится «слишком сильной, и поэтому ее нужно уничтожить».

Оттоптавшись на тезисе о во всем виноватой Англии, Гитлер нарисовал картину поверженной в 1918 году Германии, нищеты и нужды, позорного неуважения к народу, вспомнив попутно Клемансо с его словами о 20 миллионах лишних людей в Германии, которых «нужно устранить с помощью голода, болезней или эмиграции». И вывел именно из этого состояния начало национал-социалистического движения «по объединению немецкого народа и возрождению Империи». Этому процессу, ясное дело, воспротивились Англия и «изнутри и извне заговор евреев и демократов, большевиков и реакционеров», чтобы «снова погрузить Рейх в пучину бессилия и нищеты».

Гитлер четко обрисовал и состав противников этой «эгоистической всемирной коалиции богатства и власти», и состав союзников из числа народов, «которым тоже не повезло» и которым «даже формально запрещалось право… на свою долю в богатствах этого мира». Речь шла, прежде всего, о державах «оси» — Германии, Италии и Японии.

В этой картине мира требовалось объясниться и по поводу отношений с «самой сильной державой Востока». Объяснение адресовалось не только немецкому народу, но и особо — национал-социалистам. У партийной и эсэсовской элиты были свои упреки к вождю за тот флирт с СССР. Гитлер это хорошо знал. Поэтому и должен был объяснить, зачем «торжественно» и «специально» успокаивал СССР в вопросе о «границах сфер наших интересов»? Опять, как в случае с трактовкой политики Англии, Гитлер начинает издалека — с 20-летних попыток «еврейско-большевистских правителей Москвы» поджечь Германию и всю Европу, навязать ей свое господство, духовное и военное. Попытки эти, по Гитлеру, провалились.

Гитлер противопоставил свой «новый социалистический порядок» советскому: «Я два десятилетия старался при минимальном вмешательстве и без разрушения нашего производства построить в Германии новый социалистический порядок, который не только ликвидировал безработицу, но и обеспечил благодаря повышению оплаты труда постоянный приток людей в сферу созидания. Успехи этой политики новых экономических и социальных отношений в нашем народе, которые, планомерно преодолевая сословные и классовые противоречия, имеют своей конечной целью создание подлинного народного сообщества, уникальны во всем мире».

Отличив так свой социализм от советского, Гитлер объяснил мотивы пакта о ненападении от 23 августа и пакта о дружбе от 28 сентября 1939 года стремлением противостоять британской политике окружения и достичь «продолжительной разрядки». Поэтому-де и пошел на союз с Москвой, хотя «более полумиллиона наших соплеменников — сплошь мелкие крестьяне, ремесленники и рабочие — были вынуждены чуть ли не за одну ночь покинуть свою бывшую родину, спасаясь от нового режима». Выбивая слезу из аудитории, Гитлер посетовал, что «тысячи немцев исчезли», среди них — «более 160 граждан Рейха»! А он, вождь, «должен был молчать», потому что хотел «длительного баланса интересов с этим государством», СССР. Молчал Гитлер и когда Кремль выдвигал «череду все новых и новых вымогательств» и «смехотворных утверждений»: по Литве, Финляндии, Бессарабии, Болгарии, по вводу войск СССР в прибалтийские страны. Молчал и когда советские войска «угрожающе сосредотачивались» вблизи границы. В августе 1940 года Гитлер пришел к выводу, что «интересы Рейха будут нарушены роковым образом, если перед лицом этого мощного сосредоточения большевистских дивизий мы оставим незащищенными наши восточные провинции». Это означало связывание немецких войск на Востоке, когда был расчет «на радикальное окончание войны на Западе».

Так, клещи гитлеровской аргументации сомкнулись: у коварной Англии и наглой Советской России совпали цели — взять в свои руки «важную основу экономической жизни не только Германии, но и всей Европы». Имелись в виду союз с Грецией для англичан и Румыния как мишень для СССР. Румыния действительно была нефтяной базой для рейха, а Греция — ключевым форпостом на выходах в Средиземное море и на Ближний Восток.

Гитлер подробно описывает в своем обращении переговоры с Молотовым, выходя далеко за рамки жанра радиообращения. Тот разговор шел без декораций, без лишних дипломатических церемоний и был направлен, со стороны Москвы, на прояснение позиций Германии по Румынии, которой была дана гарантия Берлина, при том что СССР никогда не признавал права Бухареста на Бессарабию, нынешнюю Молдавию. Обсуждалась также ситуация с Финляндией, с советскими гарантиями Болгарии и направлением туда советских войск, по проблеме свободного прохода через Дарданеллы и создания там и на Босфоре военных баз.

По всем этим сюжетам Гитлер занял позицию, которую он «только и мог занять как ответственный вождь Германского рейха и как сознающий свою ответственность представитель европейской культуры и цивилизации». Однако вновь должен был «хранить молчание», уступая кремлевскому «вымогательству и давлению».

Каплей, переполнившей его терпение, стал югославский конфликт. Там в конце марта — начале апреля 1941 года события развернулись стремительно. Гитлер подробно изложил свою трактовку этих событий, считая их англо-советским заговором, обвинив Москву во всех грехах.

Концепция агрессии, таким образом, была выстроена как в сказке о волке и Красной Шапочке. Гитлер в роли последней смущенно помалкивал, пока грозный волк в тайном сговоре с издревле коварными англичанами не только готовил окружение, но и ненасытно захватывал все новые и новые куски территорий вокруг Германии под мнимыми предлогами.

Был ли вообще и мог ли быть в то время такой советско-английский план втянуть Германию в войну на Балканах, а затем, надеждой на американские поставки, задавить рейх и Италию? Гитлеру это не важно, ведь «быстрый прорыв… несравненных дивизий к Скопье и занятие Салоник воспрепятствовали осуществлению этого советско-англосаксонского заговора».

Именно этим, патетически восклицает Гитлер, «Москва не только нарушила положения нашего пакта о дружбе, но и жалким образом его предала», сосредоточив на границе 160 дивизий и позволяя своим летчикам «забавляться» «беззаботными перелетами границы», а русским патрулям — вторгаться на территорию рейха.

Всё. Вот он, упрек, вот и предъявление претензии. Вся аргументация упреждающего нападения исчерпывается сказанным!

И потому пора трубить фанфарам. В момент зачитывания этих слов уже полным ходом шло «величайшее по своей протяженности и объему выступление войск, какое только видел мир». Задача этого фронта — «уже не защита отдельных стран, а обеспечение безопасности Европы и тем самым спасение всех».

Чуть раньше это обращение в формате приказа было оглашено солдатам Восточного фронта. Оно, в отличие от публичной версии, заканчивалось словами: «Немецкие солдаты! Вы вступаете теперь в жестокую борьбу и на вас лежит тяжелая ответственность, ибо судьба Европы, будущее Германского Рейха, бытие нашего народа лежит отныне только в ваших руках. Да поможет вам в этой борьбе Господь Бог!»

Для полноты картины важно, что 22 июня сказал Черчилль. Он хорошо помнил заседание кабинета весь день 1 августа 1914 года, не знавшего, что предпринять, пока не пришло известие об объявлении Германией войны России. Не дожидаясь общего решения, морской министр тут же ушел и отдал распоряжения о мобилизации флота.

Теперь уже премьер-министр, методично расставляя смысловые акценты, Черчилль заявил, что «…в 4 часа этим утром Гитлер напал на Россию… Без объявления войны, даже без предъявления ультиматума, немецкие бомбы упали с неба на русские города, немецкие войска перешли русские границы, часом позже посол Германии, который буквально накануне щедро расточал русским свои заверения в дружбе и чуть ли не союзе, заявил русскому министру иностранных дел, что Россия и Германия находятся в состоянии войны».

Черчилль не преминул упомянуть о том, что он предупреждал Сталина об опасности: «Гитлер — это злобный монстр, ненасытный в своей жажде крови и грабежа. Не удовлетворившись тем, что вся Европа либо находится под его стопой, либо в страхе вынуждена униженно повиноваться, он хочет теперь продолжить бойню и опустошение на бескрайних пространствах России и Азии. Ужасная военная машина… не может простаивать, не говоря уже о том, чтобы просто заржаветь или распасться на детали. Она должна находиться в постоянном движении, перемалывая человеческие жизни и растаптывая жилища и человеческие права миллионов людей».

Далее Черчилль подчеркивает, что за прошедшие четверть века мир не знал более последовательного противника коммунизма, чем он. Не отрекаясь ни от одного слова, сказанного против коммунизма, премьер-министр демонстрировал способность подняться выше старых обид: «Прошлое, с его преступлениями, безумствами и трагедиями, отступает. Я вижу русских солдат, стоящих на пороге своей родной земли, охраняющих поля, которые их отцы обрабатывали с незапамятных времен. Я вижу их охраняющими свои дома; их матери и жены молятся — о да, потому что в такое время все молятся о сохранении своих любимых, о возвращении кормильца, покровителя и защитника. Я вижу десятки тысяч русских деревень, где средства к существованию с таким трудом вырываются у земли, но где существуют исконные человеческие радости, где смеются девушки и играют дети. Я вижу, как на все это надвигается гнусная нацистская военная машина с ее щеголеватыми, бряцающими шпорами прусскими офицерами, с ее искусными агентами, только что усмирившими и связавшими по рукам и ногам десяток стран. Я вижу также серую вымуштрованную послушную массу свирепой гуннской солдатни, надвигающейся подобно тучам ползущей саранчи. Я вижу в небе германские бомбардировщики и истребители с еще не зажившими рубцами от ран, нанесенных им англичанами, радующиеся тому, что они нашли, как им кажется, более легкую и верную добычу. За всем этим шумом и громом я вижу кучку злодеев, которые планируют, организуют и навлекают на человечество эту лавину бедствий».

Черчилль призывал англичан вспомнить годы Первой мировой, когда уже сражались русское и английское оружие против Германии. Вспоминая былое, лидер консерваторов призывал: «У нас лишь одна-единственная неизменная цель. Мы полны решимости уничтожить Гитлера и все следы нацистского режима. Ничто не сможет отвратить нас от этого, ничто. Мы никогда не станем договариваться, мы никогда не вступим в переговоры с Гитлером или с кем-либо из его шайки. Мы будем сражаться с ним на суше, мы будем сражаться с ним на море, мы будем сражаться с ним в воздухе, пока с Божией помощью не избавим землю от самой тени его и не освободим народы от его ига. Нападение на Россию — не более чем прелюдия к попытке завоевания Британских островов. Без сомнения, он надеется завершить все это до наступления зимы, чтобы сокрушить Великобританию до того, как флот и военно-воздушные силы Соединённых Штатов смогут вмешаться. Поэтому опасность, угрожающая России, — это опасность, грозящая нам и Соединенным Штатам, точно так же, как дело каждого русского, сражающегося за свой очаг и дом, — это дело свободных людей и свободных народов во всех уголках земного шара».

Хорошо выступил сэр Уинстон, правильно.

Сталин оценил его фигуры речи. Он знал Черчилля основательнее, чем тот мог даже предположить. Никаких иллюзий Сталин не питал в отношении Черчилля. Когда ему доложат в 1943 году, в самый разгар войны, о разработке по приказу Черчилля плана нападения на своего союзника, СССР, Сталин лишь усмехнется, проговорив: «Сколько волка ни корми…» Но 22 июня 1941 года позиция Черчилля значила для Сталина и для СССР многое. Будь Британия повержена, заключи перемирие с Берлином или присоединись к нему — такие расклады не сулили бы ничего хорошего.

Президент США Рузвельт выступил не сразу, лишь спустя два дня. Нападение Германии на СССР для него не было сюрпризом. Еще в 1936 году в беседе с советским послом Трояновским Рузвельт высказал свои предчувствия большой войны в Европе, в которой СССР и США станут союзниками и победят. А после этого перед ними встанет задача реконструирования мира на новой основе.

В 1940 году разведка сообщила Рузвельту о разработке плана «Барбаросса». А в середине июня 1941 года США и Великобритания договорились помочь СССР в случае нападения на него Германии. Вероятность разгрома СССР американцы считали очень высокой. Сотрудники посольства в Москве сидели на чемоданах. За несколько дней до нападения друзья американцев из германского посольства посоветовали им, по их примеру, отправить домой жен. Женщин эвакуировали 21 июня. 22 июня посольстве жгли бумаги. 23 июня большинство сотрудников были отправлены домой — через Сибирь.

Ближайшие соратники Рузвельта, военный министр и министр ВМС, уверенные в быстром — за 1,5–3 месяца — поражении Москвы, советовали президенту помогать лишь Великобритании. Рузвельт думал, взвешивал. Выбор ему предстояло сделать между отношением к СССР как к «временному попутчику», имеющему мало шансов выжить, или как к серьезному стратегическому партнеру в войне и будущем мироустройстве, который способен удержать фронт и со временем нанести поражение противнику. Рузвельту еще предстоит ощутить саботаж своих подчиненных. В начале августа он сердито, недовольно одернет министра за волокиту в оказании помощи русским: «Сдвиньте это дело с места! Действуйте тяжелой рукой — как шип под седлом!»

3 июля к народу обратился Сталин: «Товарищи! Граждане! Братья и сёстры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!..» Это говорил вождь партии, тиран, гений индустриализации и политической борьбы за власть. «Братья и сёстры!» — он обратился так, как обращались к своей пастве православные священники и друг к другу православные христиане. Тем самым Сталин показывал явно и на очень тонких подтекстах максимальную искренность сказанного далее. Ведь надо было доказать, что война была непредсказуема и нежелательна, что понесенные в первые дни боевых действий потери предугадать было невозможно: «Война фашистской Германии против СССР началась при выгодных условиях для немецких войск и невыгодных для советских войск. Дело в том, что войска Германии, как страны, ведущей войну, были уже целиком отмобилизованы и 170 дивизий, брошенных Германией против СССР и придвинутых к границам СССР, находились в состоянии полной готовности, ожидая лишь сигнала для выступления, тогда как советским войскам нужно было еще отмобилизоваться и придвинуться к границам. Немалое значение имело здесь и то обстоятельство, что фашистская Германия неожиданно и вероломно нарушила пакт о ненападении, заключенный в 1939 году между ней и СССР, не считаясь с тем, что она будет признана всем миром стороной нападающей. Понятно, что наша миролюбивая страна, не желая брать на себя инициативу нарушения пакта, не могла стать на путь вероломства».

Однако Сталин лучше, чем Гитлер или Черчилль, понимал, что геополитические хитросплетения непонятны и чужды обычному гражданину, поэтому быстро перешел на уровень более близкий и личностный: «Прежде всего, необходимо, чтобы наши люди, советские люди поняли всю глубину опасности, которая угрожает нашей стране, и отрешились от благодушия, от беспечности, от настроений мирного строительства, вполне понятных в довоенное время, но пагубных в настоящее время, когда война коренным образом изменила положение.

Враг жесток и неумолим. Он ставит своей целью захват наших земель, политых нашим потом, захват нашего хлеба и нашей нефти, добытых нашим трудом. Он ставит своей целью восстановление власти помещиков, восстановление царизма, разрушение национальной культуры и национальной государственности русских, украинцев, белорусов, литовцев, латышей, эстонцев, узбеков, татар, молдаван, грузин, армян, азербайджанцев и других свободных народов Советского Союза, их онемечение, их превращение в рабов немецких князей и баронов. Дело идет, таким образом, о жизни и смерти Советского государства, о жизни и смерти народов СССР, о том — быть народам Советского Союза свободными или впасть в порабощение. Нужно, чтобы советские люди поняли это и перестали быть беззаботными, чтобы они мобилизовали себя и перестроили всю свою работу на новый, военный лад, не знающий пощады врагу».

С землей и хлебом, с порабощением всего лишь 12 лет назад разыгралась внутренняя трагедия, унесшая миллионы жизней, по сути — новая гражданская война. Можно представить, что в сознании многих лишенных хлеба и земли шевельнулась мысль — отольются тебе теперь мои слезоньки, товарищ Сталин! Не все ведь разделяли постулат «все вокруг колхозное, все вокруг мое». Сталин искусно и предельно ясно предлагает новую картину мира — «война коренным образом изменила положение». Онемечение и рабство — вот пароль и суть врага, суть начавшейся битвы. А обиды мирного времени во время военное — забыть.

«Необходимо, далее, чтобы в наших рядах не было места нытикам и трусам, паникерам и дезертирам, чтобы наши люди не знали страха в борьбе и самоотверженно шли на нашу отечественную освободительную войну против фашистских поработителей».

«Великий Ленин, создавший наше государство, говорил, что основным качеством советских людей должны быть храбрость, отвага, незнание страха в борьбе, готовность биться вместе с народом против врагов нашей родины. Необходимо, чтобы это великолепное качество большевика стало достоянием миллионов и миллионов Красной Армии, нашего Красного Флота и всех народов Советского Союза».

Тоже важный момент — Ленин создал это государство. С мертвых, хотя и вечно живых, какой спрос? Главное — создал, со всеми его успехами и провалами. А «великолепное качество большевика» целиком совпадало с казачьим характером — и храбрость тут, и отвага, готовность биться, незнание страха… Но в эти понятийные нюансы никто на Дону и во всей стране не вдумывался. И слова эти говорились не столько для ума, они были нацелены в самое сердце всего советского народа и каждого советского гражданина.

Известно и абсолютно ясно было одно — эта война Священная. Стало ясно, что уже погибло и искалечено много людей, что жертвы будут продолжаться, что это надолго.

Эта война началась навсегда.

И Победа, которую принесут неимоверные жертвы и сплоченность, тоже будет навсегда.

Из Чиганак начали призывать мужчин, сначала тех, кто был в расцвете сил. От Панфиловых в первую мобилизацию попали Павел Кононович и Степан Иванович. Гордею показалось, что отец даже испугался призыва, понимал, что означала начавшаяся война. На его памяти были рассказы о боях Первой мировой войны, когда русские и немцы впервые в XX веке схлестнулись в страшном противостоянии.

Многие немцы после той войны считали войну с Россией немыслимой. «Цепные псы», «фанатики» — как только в Германии ни называли русских воинов. Памятен был подвиг защитников крепости Осовец, когда после полугодовой осады и бесконечных артиллерийских обстрелов немецкое командование решило травить газом непокоренную крепость. Откуда взялась мистическая сила, заставившая харкающих кровью и кусками легких, задыхающихся русских солдат пойти в атаку на немцев, которые ожидали увидеть в выжженной крепости трупы? Тогда немцы посчитали, что на стороне русских воюет нечистая сила, и в ужасе кинулись прочь от окопов, затаптывая наступавшие сзади подразделения, запутываясь и погибая в колючей проволоке.

Это поведение русских не укладывалось в шаблон европейской культуры. Было в поступках русских что-то дикое, первобытное, потерянное выхолощенной европейской цивилизацией.

Немецкие солдаты постарше, годом рождения начала века, заставшие Первую мировую, понимали, что Россия могла сменить цвет флага, гимн, переделать политический строй, но кто поопытнее, тот понимал и то, что мужество русского солдата не зависит от политического режима. Какой-то особый дух пропитывал кровь и плоть каждого, кто был рожден в большой суровой стране. Всегда здесь найдется достаточно героев, кто мыслит и действует по-суворовски, по-казачьи.

Константин Симонов в 1940 году написал ныне малоизвестный стих о хромом поручике на Камчатке, которому в 1854 году довелось защищать «ненужный никому клочок земли» и «ржавые пушки», с финальным утверждением: «Нелепая любимая земля». Вот такой патриотизм, на контрасте мысли и чувства, диагноза и мотива, начальственной иерархии и поступка, вопреки логике и обидам — не вмещает сознание европейца.

Солдаты из немцев помоложе относились к войне с Россией полегче, побеспечнее, пооптимистичнее. Их память хранила легко смятых французов, чехов, словаков. Тяжелее дались поляки, но меньше месяца хватило, чтобы поставить крест на Польше. Сербы оставались головной болью для рейха и итальянцев всю войну.

Представить, что сулит им переход советской границы, немецкий зазнавшийся солдат не мог. Но довольно скоро Гальдер запишет в своем дневнике: «Русские — первый серьезный противник». Гения танковых клещей особенно впечатлило, что экипажи наших танков сжигали себя сами, солдаты в дотах взрывали себя, чтобы не сдаваться.

«Руинами рейхстага удовлетворен», — так скажет или подумает едва ли не каждый советский воин спустя почти четыре года.

А в июне 1941-го многие немецкие солдаты и их родные думали: «Наконец-то Германия будет владычествовать над übermensch’ами; скоро получу весомый надел чернозема на украинских землях, работников и работниц — рабов и рабынь». Это был мощный социальный интерес.

Командные круги германской промышленности мыслили категориями доступа к стратегическим минеральным ресурсам — нефти, железу, урану, меди, редким металлам, транспортным коммуникациям. Военно-политическое руководство рисовало планы всемирного владычества, которое после выхода Германии на Ближний и Средний Восток, в Северную Африку, в Индию с встречным движением Японии со стороны Юго-Восточной Азии становилось абсолютно реальным. СС и мистические советники Гитлера видели в происходящем приближение к сверхчеловеческим задачам своей мировой экспансии.

Кому-то из немцев казалось, что войны вообще не будет, и они брали с собой летнюю парадную форму. Как же хотели немцы верить, что фюрер все держит под контролем — ему везет восемь лет подряд, он знает тайну сокрушительных побед! И немцам разве не принадлежит весь мир? Немецкому солдату оставалось лишь дождаться подходящего момента, нажать на курок, чтобы смертоносная пуля вонзилась в сердце России, открыв новое жизненное пространство для арийской расы.

Анна Васильевна в растерянности и слезах собирала Павлу Кононовичу что-то в дорогу. К ее обычной нерасторопности добавилось еще и странное ощущение бестолковости этой работы. Она вся превратилась в сгусток страдания и нежелания отпускать мужа, ее шатало и, тяжело выпуская наполненный слезами вздох, Анна Васильевна то прислонялась к стене, то грузно опускалась на скамью. Она была жалкой и совсем не напоминала Павлу Кононовичу образ бравой казачки, провожавшей казака на фронт. В каждом суетливом и бессильном жесте сквозила абсолютная беззащитность. От этого еще больнее щемило сердце, и Павел Кононович начинал раздражаться на жену, одновременно все яснее понимая, насколько он к ней привязан, насколько сильно они проросли друг другом. Это было неуместно, противоречиво, как впрочем, и вся ситуация, — природой проводы на фронт не заложены, и каждое существо человеческое переживает этот миг по-своему. Павел Кононович перевоплощался из роли отца и работника колхоза в роль солдата, защитника и остервенелого бойца, которого будет бояться немец. Анна Васильевна же для себя новых ролей не видела — она ощущала, что с каждым мигом только еще больше и больше погружается в пучину несчастий.

Казалось ей, будто если она медленнее будет собирать Павлу узелок, то он сможет как бы случайно опоздать на обоз и не уехать. А там, глядишь, забыли бы про него, решили бы, что ненадолго. Что берут на войну? Форму-то, наверное, дадут, а зачем тогда лишнее класть, тяжелее ведь нести будет. Важно, чтоб гремящих предметов не было? Нужна ли чашка? Как он там мыться будет? А где спать, может, что из бельишка положить? Кто там будет с ним в отряде, попадут ли туда же наши, чиганакские? А что командир, толковый ли попадется? Немцы — звери, говорят, и оружие у них мощное. Сколько — месяц, два, полгода, сколько же все это будет продолжаться? Можно б было Павла не отпускать, пустила б разве? Не все гладко и сладко с ним, знамо дело. Но дети, как их-то поднять без мужа?

Гордей, Егор, Петька и Анна Васильевна собрались в комнате проводить отца. Душа наполнилась каким-то новым состоянием, похожим на то, что рисовали боевые и протяжные казачьи песни. Перед сыновьями стоял их отец. Невысокого роста, не юнец, но и отнюдь не старик. Сильный, хозяйственный, удалой казак. Казалось, что вчера учил малолетних Гордея с Васяткой таблице умножения, а теперь уходил на войну, чтобы убивать, защищая, и умирать, спасая. Все такой же, повседневный, но уже наполовину не здесь, а в строю, в атаке, на марше.

Проводы на войну напоминали чем-то похороны, но с одним дополнением — наудачу можно было вытянуть счастливый билет, и человек возвращался «оттуда» живым, здоровым. Не может быть война совсем без жертв, но как хотелось, чтобы в этих расчетах со смертью отец попал в горстку сдачи.

Павел Кононович старался скрывать чувства. Но в том, как он прижимал к себе сыновей, читалось желание сохранить на себе ощущение соприкосновения с родной кровинкой. Вот Петька, точная копия панфиловской породы, крепыш, задира. Егор, такой аккуратист, весь в отца. Гордей. Старший, первенец. В нем, кажется, сосредоточилась вся острота ума Панфиловых. Есть кому продолжить род, не страшно уходить, но как же хочется все это увидеть, насладиться красотой природной преемственности. Мысль о том, что Гордей тоже на грани призывного возраста, тогда в голову не пришла.

Павел Кононович присел к Петьке и сильно-сильно сжал его в руках, поцеловал в лоб и щеки. Потом Егора. Напоследок обнял и поцеловал Гордея. Гордей впервые ощутил на себе прикосновение жестких отцовских губ. В его столь близком к себе дыхании Гордей уловил волнение и еле сдерживаемые слезы. Но, конечно, Павел Кононович не заплакал бы. Он казак, и война — его предназначение, так жили его предки, отец. Кто сказал, что истребили казачью породу? Нет, вот он — живой могучий казак, и он идет на войну, он покажет, чем славились донцы.

— Что ж, прощавай, Неша. Береги ребятежь. Себе береги. А мне целехоньким остаться, да и с Доном не расстаться.

— Прощай, Павел. Ждем тебя.

На улице уже собрался обоз. Здесь был и Степан Иванович с семейством. После освобождения из тюрьмы он сломал себе палец, его оставляли в колхозе, но он настоял на мобилизации. Степан Иванович держал на руках годовалую дочурку Клавдию и все приговаривал: «Как жаль, что больше не увижусь с моей дочкой-малышкой чернявенькой». Неподалеку суетился и Балибардин Яков Евдокимович, а Мишаткин, худой, небольшого роста, но разговорчивый, все ходил и подшучивал: «Ждите меня, бабоньки, притащу вам Гитлера, еще казацкая матка-сабля не умерла». Гордей вспомнил слова Молотова: «Наше дело правое. Победа будет за нами». Посмотрел на чиганакских ополченцев. Не сегодня- завтра у отца в руках вместо стамески будет винтовка, а его щеголеватая опрятность подретушируется глинистыми окопами и землянками с их мелкой и противной живностью.

Как-то все это было противоестественно. Как-то неправильно. Провожали до Михайловки, неблизкий путь. Быки, лошади, обвешанные нехитрым скарбом призванных, нехотя пылили по проселку. На телеги время от времени присаживались уставшие. Пыль и слезы жен, сестер стали материей и духом этой процессии. К вечеру пристроились на отдых у дороги, ночевали под арбами. Утром в Михайловке несколько грузовиков с плотно усевшимися призывниками скрылись из глаз. Возвращались домой словно другие женщины, осиротевшие, потускневшие. Пусть вспыльчивы ли, мягки ли душой, но это были их мужчины, родные. Вместе прошли расказачивание, коллективизацию, голод. Все неисчислимые неурядицы. Все немногие радости. Всё перетерпелось. Всё теперь казалось малостью, ничтожностью в сравнении с нагрянувшей войной. Каждой хотелось возвращения своего счастья домой, хотелось скорее опять быть за своим мужем, желанной, домашней.

Гордею по паспорту было всего 16 лет, поэтому Анна Васильевна надеялась, что война кончится раньше, чем он будет пригоден к мобилизации. Аккуратно исполняя обязанности счетовода, Гордей чувствовал, насколько возросла его ответственность. Анна Васильевна старалась не показывать, но в ее секундных взглядах видел Гордей тревогу, которая мучила ее от одного письма отца до другого.

Тем временем война брала свое и неумолимо приближалась к Чиганакам. Бои шли уже в непосредственной близости от хутора. Мужчин призывного возраста практически уже не оставалось, и военно-медицинская комиссия гребла всех подряд, даже явных инвалидов.

Работал Гордей в подчинении у Латрыцева Александра Васильевича, калеки, которому комиссия выдала освобождение от призыва. Но ему показалось, видимо, унизительным, что его признали небоеспособным. Чтобы как-то доказать свою удаль и патриотизм, он стал объезжать места сражений и однажды нашел там труп румына, привязал к повозке и мотался с ним по хутору, поднимая облака пыли. Жестоко, но признавалось допустимым. Не осуждал никто.

В других хуторах, где шли бои, поговаривали, что даже дети рыскали среди трупов, выбирая румынские или итальянские, чтоб поживиться какой-нибудь галантереей.

Похоронки к концу лета 1941 года развозили по хуторам едва не каждый день. Впечатления военного времени питала постоянная боязнь перед новостями завтрашнего дня. И этот страх будущего стал определяющим в палитре мироощущений.

Сначала пропали вести от Степана Ивановича. Единственное и последнее письмо от него было из-под Ростова, из Белой Калитвы. Потом он не ответил на посылку жены. Ответ прислал командир его части, поблагодарив за посылку и сообщив, что Степан Иванович в полку больше не значится, пропал без вести.

Павла Кононовича определили в часть близ станции Прудбой, где шло формирование 4-й танковой бригады в основном из остатков 15-й танковой дивизии, выживших в мясорубке июльских боев на Украине и в районе Бердичев — Казатин. 4-я танковая бригада прославилась жесткостью боевых учений, которые устраивал комбриг полковник Катуков. Днем и ночью его бойцы отрабатывали маневры, гоняли тяжеловесные танки по оврагам, тренировали точность стрельбы. Это Гордей узнавал по рассказам, в то время как его отец воевал в других частях, и по письмам сложно было составить представление о том, с чем он сталкивается. Но было понятно, что он участвует в боях, и потому никто сильно не удивлялся, что весточки от отца и вовсе перестали приходить.

В Чиганаках сначала думали, что плохо работает полевая почта, потом — что получил Павел Кононович ранение и не может отправлять письма из госпиталя, потом стали ждать похоронку. Но ничего не приходило. Отупляющая неизвестность заставляла Анну Васильевну мокрой от слез подушкой зажимать лицо, когда всхлипы превращались в стенания и вопль. Ночью, когда холодно желтела луна, в тишине перебирая половицы на полу, осиротевшая женщина сначала наблюдала за этим, а потом в неожиданном для себя порыве эмоций сворачивалась комком, впиваясь ногтями в колени. Так она лежала минуту или всю ночь, пытаясь прорваться сознанием сквозь окопы, воронки от бомб и груды тел к мужу, чтобы убедиться, что он жив. Но сознание не слушалось, метнувшись, возвращалось, и Анна Васильевна начинала прислушиваться к сопению спавших неподалеку сыновей. И инстинкт материнский перебивал инстинкт жены — Гордею вот- вот предстояло переступить порог призывного возраста, а значит, — устремиться в неизвестность, гудящую как неземной симфонический оркестр, свистящую от пуль, содрогающуюся от разрывов, ревущую от заходящих на бомбежку хейнкелей…

Вскоре о Павле Кононовиче пришло извещение: «Пропал без вести». За этими словами — смерть или плен.

Глава 12. Великий противник

…По мере того как таял снег, а вместе с ним и ресурсы генерального контрнаступления Красной Армии, Гитлер освобождался от тисков тяжелой депрессии, к нему возвращались авантюризм и жажда действия. 1942 год складывался для СССР очень тяжело. За апрель — октябрь 1942 года уничтожена и пленена 2-я ударная армия Волховского фронта под командованием Власова. В котлы попали 33-я армия генерала Ефремова, 1-й гвардейский кавалерийский корпус Белова, многотысячные части под Харьковом, пал Севастополь, сдан Крым…

Несмотря на ошеломительные успехи вермахта в первые недели вторжения, русский солдат, в сравнении с легко покоренными до этого европейскими народами, предстал немцам противником сложным и опасным. Немцев поражала способность русских биться до последнего патрона, до последней капли крови. Изумление появилось у них уже в 1941-м, в первые недели и месяцы нашествия, когда после разгрома первой линии обороны и базовых укрепрайонов успех плана «Барбаросса» виделся триумфальным.

Принцип биться до последнего патрона, до последней капли крови увеличивал боеспособность отдельного солдата неимоверно, многократно и деморализовывал фашистов. Они знали, что русский летчик может пойти на таран, из горящего танка может выстрелить обгоревший, но еще живой танкист, а пехотинец не устрашится грудью накрыть пулемет.

Сражаться не на жизнь, а насмерть было для русского солдата в истории не впервой. Шли умирать ради жизни.

Этому патриотическому бесстрашию не всегда соответствовало поведение военачальников. Немногие полководцы прославились в России не только умением достигать красивых побед, но и умением сберечь людей.

Потери советских войск в первый период войны зашкаливали все мыслимые и расчетные пределы. Одним из аргументов блицкрига и была ставка на внутренний взрыв народа против правительства, допустившего катастрофическое начало войны и чудовищные потери людей, территории, материальной базы. Нельзя сказать, что ставка была безосновательной: внутренний бунт против советского режима полыхал в 1920-х и 1930-х годах отчаянно. Точнее, две гражданские войны и их эхо прокатились по стране Советов. Вторая была в период коллективизации. Второй гражданской назвал ее Сталин. И он не преувеличивал: 40 тысяч волнений вспыхнуло в 1930 году, чуть меньше в 1931-м. Давили протест все доблестные революционные вооруженные силы, ОГПУ и подразделения партийцев. Более того, в 1930 году Сталин всерьез опасался внешнего вторжения, согласованного с внутренним восстанием. И знал, что внутреннюю оппозицию поддерживают спонсоры. Среди них — Нобели, Рябушинские, Гукасовы, не считая фигур помельче. Оживился и Керенский, выступая с резкими антисоветскими лекциями и публично призывая Запад к крестовому походу против СССР.

На допросах знаменитого ученого Николая Кондратьева, арестованного в июне 1930 года по изрядно надуманному делу Трудовой крестьянской партии, «кололи» именно на этот предмет — угрозы вооруженного вторжения с территории Польши и Румынии. Сталин лично давал письменные директивы, о чем допрашивать Кондратьева, и интересовала его именно внешняя угроза. Именно в 1930-м Сталин окончательно укрепил свою власть, создав лично ему преданный режим со всеми репрессивными органами.

10 лет — не срок для забвения. Гитлер прекрасно знал о глубокой внутренней напряженности в СССР и всерьез рассчитывал на бунт. А еще более — на заговор, прежде всего, верхушечный, преимущественно из военных начальников. Основания так думать у него были. Хотя после чисток армии военачальники боялись не то что на подобную тему с кем бы то ни было заговорить, но и подумать.

Понимал внутреннюю ситуацию и Сталин. «Нам Ленин оставил великую страну, а мы ее просрали!» — эта сталинская фраза ходила в верхах с конца июня 1941 года. К этому времени верхи уже начали осознавать масштаб катастрофы и отчетливо осознавали, что народ такое правительство может прогнать. Позже, в июне 1945 года, Сталин вспомнит об этом и поблагодарит русский народ, помимо прочего — за его терпение.

«Стрелочники» в 1941 году были найдены в лице руководства Западного фронта, показательно расстрелянного. Не пожалели и Героя Советского Союза за подвиги в Испании генерала Павлова, отвечавшего именно за Западный военный округ. Впрочем, разве не было его вины? Разве не в той же стране жил и служил адмирал Кузнецов, флот и базы которого встретили противника в полной боеготовности? Разве не в той же стране служили пограничники? Разве не в тех же жестких условиях находились войска у Перемышля, перешедшие в удачное контрнаступление 22 июня?

До сих пор остается много неясностей в группировке сил и средств на Западном фронте. По двум стрелам немцы стремительно продвинулись в первые же дни войны. Одна вела на Минск, через Брестскую крепость, где был заперт и потом перемолот мощный гарнизон. Вторая — на Вильнюс. Фронт там был практически открыт. Минск и Вильнюс были взяты в кратчайшие сроки. И разве в этом не было вины генерала Павлова? Разве не по вине командования в первые недели страна потеряла более трех миллионов военнопленными?! Правда, по немецкой статистике, таковыми считались также и юноши призывного возраста, то есть не все пленные 1941 года попали в плен из действующей армии.

Так или иначе, но никакого внутреннего бунта не произошло. Народ стерпел, доверился руководству, продолжил работать, жертвовать и воевать. Народ перерождался. Старые обиды на власть и друг друга попросту обесценились, соприкоснувшись с реалиями плана «Ост», с поведением армии «сверхлюдей», с практиками оккупации. В коммунальных квартирах с трудом уживались самые терпеливые, а чтобы безобразия чужих терпеть на родной земле?!

Первоначальным планам Гитлера взять столицу в первые месяцы войны помешало отчаянное сопротивление Красной Армии в боях за Смоленск, Киев и Ленинград.

В итоге к наступлению на Москву вермахт подготовился только к 30 сентября. Силы противника во многом превосходили возможности Красной Армии. Против 1 млн 250 тыс. человек советских войск немцы ставили 1 929 406 человек, против 1044 советских танков — 1700 немецких, против 10 тысяч 500 орудий и минометов — 14 тысяч, против 1368 советских самолетов — 1390 немецких.

И как это было еще с Наполеоном, путь к Москве Гитлер прошел быстро, смяв войска Брянского, Западного и Резервного фронтов. Однако чем ближе к Москве, тем больше увязали немецкие войска, встречая ожесточенное сопротивление.

Ноябрь и начало декабря 1941 года окончательно заморозили стартовый пыл фашистского наступления. Нарастало боевое умение советских войск, подтягивались стратегические резервы, в том числе с восточных рубежей, где угроза японского вторжения была справедливо оценена на то время как ничтожная. Япония шла в Юго-Восточную Азию и изготовилась для удара по США.

Немецкие войска за летнюю кампанию понесли большие потери. С наступлением холодов вскрылась неспособность вермахта в принципе вести наступательные действия при 35-градусном морозе и при растянутых, отнюдь не европейского качества коммуникациях, при нарастающем давлении русских.

Как Наполеон еще до вхождения в Москву начал понимать гибельность своей авантюры, так и Гитлер не мог не начать осознавать к концу осени, что доктрина блицкрига потерпела крах, более того — была изначально ошибочной стратегически. Но все-таки за Германией на тот момент была треть мировых сырьевых ресурсов плюс колоссальные потери СССР. Война была еще в дебюте…

В Москве 6 и 7 ноября 1941 года проводится неожиданное для всего мира, масштабное, с мощным пропагандистским зарядом празднование. В глубоком зале метро «Маяковская» выступает с речью Сталин, а утром 7 ноября по Красной площади проходят парадом войска.

Сталин произнес речь. Он говорил о мировом значении грядущего контрнаступления. Обращаясь к глубинным тайникам русского миропонимания, Сталин назвал имена — символы славной истории России, не разделяя, кто был князем, кто служил царю, — Пушкина и Толстого, Горького и Чехова, Суворова и Кутузова.

«Немецкие захватчики хотят войны на истребление народов Советского Союза. Если они хотят войны на истребление, они её получат», — заключил Сталин.

И народ поверил. 3 июля поверил власти. 7 ноября поверил в Победу. В 1941 году!

На следующий день в Мюнхене разоткровенничался Гитлер, в компании со своими старыми соратниками в пивной Лёвенбройкеллер. Фюрер не оценил значения сталинского парада. Ему казалось, что победа у него в руках и пора предаваться мемуарному настроению.

В который раз Гитлер возвращается к своим мотивам начать войну с СССР. Имея на руках информацию о нарастающем сопротивлении СССР, о росте потерь, он, еще не сомневаясь в скором захвате Москвы, звериным чутьем ощущает необходимость оправдать свое роковое решение новой порцией аргументов.

Для Гитлера объективным фактом его субъективного восприятия было сосредоточение советских войск у границ, из месяца в месяц: «От нас это не укрылось, — говорил он. — Мы могли точно установить, где, как и когда передвигается каждое отдельное соединение… На протяжении нескольких месяцев русские начали строить и частично уже построили не 100, а 900 аэродромов. Нетрудно было понять, с какой целью происходит такое гигантское, выходящее за пределы воображения, массовое сосредоточение русских ВВС. Плюс к этому началось создание базы для наступления, базы столь мощной, что по одному этому можно было судить о масштабах готовящегося наступления. Параллельно в неслыханных размерах увеличилось производство вооружений. Строились новые заводы, о которых вы, товарищи, не имеете представления. Там, где два года назад была деревня, сегодня стоит завод, на котором работают 65 тысяч человек. Рабочие живут в землянках, только заводские корпуса и административные здания ГПУ спереди выглядят как дворцы, а сзади это тюрьмы с камерами для самых жестоких пыток. Параллельно с этим шла переброска войск к нашей границе не только изнутри страны, но даже с Дальнего Востока этой мировой империи. Число дивизий превысило 100, потом 120, 140, 150, 170».

Живописно привирая, в основном Гитлер рисовал реалистичную картину готовящегося к отражению агрессии СССР.

Все эти данные так впечатлили Гитлера, что он пригласил Молотова в Берлин 12–14 ноября 1940 года. Эти переговоры, о которых Гитлер сказал и 22 июня 1941 года, «не оставили никакого сомнения в том, что Россия решила начать наступление самое позднее осенью этого года, а может быть, уже летом. От нас требовали, чтобы мы сами, так сказать, мирно открыли ворота для этого наступления».

«Но я не принадлежу к тем людям, — продолжал он откровенничать, — которые, как скот, сами идут на бойню. Поэтому я тогда в Берлине быстро распрощался с Молотовым. Мне стало ясно, что жребий брошен и что события неизбежно примут самый трагический оборот. Это подтверждалось деятельностью Советской России прежде всего на Балканах, той подпольной деятельностью, которую мы в Германии хорошо знаем по собственному опыту. Повсюду большевистские агенты, повсюду новые евреи и подрывная литература. Началась подпольная работа, которую вскоре уже нельзя было больше скрывать, да ее и не хотели скрывать…

Наконец, настал момент, когда о завершении русской подготовки к наступлению можно было судить по тому, что, за исключением пары дивизий вокруг Москвы, которые явно держали для защиты от собственного народа, и нескольких дивизий на Востоке, все остальные были на западном фронте. К тому же в Сербии разразилось организованное Россией известное вам восстание 27 марта 1941 года — путч, затеянный большевистскими агентами и английскими эмиссарами, и сразу же, 5 апреля 1941 года, был заключен пакт о дружбе между Россией и Сербией. Тогда Сталин был убежден, что эта кампания, может быть, задержит нас на целый год и что тогда скоро наступит момент, когда он сможет, наконец, выступить на сцену, используя не оружие, а свой гигантский людской резервуар».

Гитлер многословно копается в истоках, стремясь авансом реабилитироваться за эту войну и предвкушая лавры триумфа одновременно.

«Но сегодня я могу впервые сказать: мы знали об этом кое-что еще. В 1939 году 4 сентября и 30 июля 1940 года в Лондоне состоялось несколько закрытых заседаний британской палаты общин, и на этих закрытых заседаниях г-н Черчилль, накачавшись виски, выражал свои мысли, свои надежды и в конце концов свое убеждение в том, что Россия дрейфует в сторону Англии и что он имеет абсолютно достоверные сведения от мистера Криппса, что максимум через год-полтора Россия выступит на сцену, поэтому нужно продержаться еще год-полтора. На этом основывалась непонятная тогда смелость этого господина. Но мы все время были в курсе. Я сделал из этого соответствующие выводы. Во-первых, нужно было освободиться на юго-восточном фланге. Сегодня, зная все, что произошло, мы можем лишь поблагодарить Муссолини за то, что он еще 28 октября 1940 года вскрыл этот гнойник. Нам удалось еще весной за несколько недель окончательно решить эту проблему с помощью поддерживающих нас европейских государств (Венгрии, Румынии и Болгарии) и блестяще закончить кампанию занятием Крита 1 июня 1941 года, заперев тем самым Дарданеллы».

Вновь Дарданеллы… Сколько веков судьба России связана с проливами…

«…После этого я стал следить за каждым движением нашего великого противника на Востоке. С апреля по май я, можно сказать, непрерывно находился на наблюдательном пункте и отслеживал все процессы, исполненный решимости в любой момент, как только мне станет ясно, что противник готовится к наступлению, в случае необходимости опередить его на 24 часа. В середине июня признаки стали угрожающими, а во второй половине июня не осталось никаких сомнений в том, что речь идет о неделях или даже днях. И тогда я отдал приказ выступить 22 июня».

Гитлер рисует ситуацию, подчеркивая, что на Западе, Балканах, в Северной Африке оборона поставлена «с национал-социалистической основательностью», что с союзниками все в полном ажуре: с Финляндией, Румынией, Болгарией, Венгрией. А 22 июня он «решил предупредить нависшую угрозу, может быть, с опережением всего на несколько дней».

Этот аргумент Гитлера потом будет муссироваться десятилетиями, чтобы попытаться создать миф о Сталине, опоздавшем нанести первый удар.

8 ноября Гитлер, как видно, продолжает осмысливать свое «самое трудное решение» в жизни. Что-то не дает ему покоя. Ведь тезис о том, что Россия собирается первой напасть, не звучал у него так сильно 22 июня. Тем не менее эмоционально Гитлер смакует предвкушаемую победу. И для такого умонастроения он имел основания.

Еще до 20 октября Москву охватила паника. Прихватив кассу, сбежали в неизвестном направлении несколько директоров военных заводов. Вокзалы были переполнены бегущими подальше на Восток москвичами. Особо выделялся чиновный люд. У тех были свои автомобили и обширный скарб. Большинство наркоматов еще в сентябре эвакуировали в Куйбышев, а мумию Ленина из Мавзолея тайно перевезли в Тюмень. Стратегические объекты, включая метро, были заминированы.

Немцев от Кремля в тот момент отделяли лишь десятки километров. Они встали у Звенигорода, Истры, Наро-Фоминска. Практически по периметру нынешней престижной дачной зоны.

Измотанный своим наступлением и все более жестким и умелым сопротивлением Красной Армии, курсантов и ополченцев, а также «генералом Морозом», вермахт в начале ноября взял передышку: подтянуть тылы, подвести горючее и боеприпасы, освежить части. А также перебросить в передовые штабы пригласительные билеты на парад и прием по случаю предстоящего взятия Москвы.

Декабрьское контрнаступление советских войск под Москвой шокировало немцев. Отброшенные назад, изнуренные и подавленные, они провожали в небытие миф о непобедимости фашистских войск.

Однако окрыленная блестящими итогами Московского сражения, чудесным выходом из практически безнадежной ситуации, Ставка Верховного Главнокомандования допускает ошибку: планирует генеральное контрнаступление по широкому фронтовому поясу от Ленинграда до Крыма.

По мере того как таял снег, а вместе с ним и ресурсы генерального контрнаступления Красной Армии, Гитлер освобождался от тисков тяжелой депрессии, к нему возвращались авантюризм и жажда действия.

1942 год складывался для СССР очень тяжело.

За апрель — октябрь 1942 года уничтожена и пленена 2-я ударная армия Волховского фронта под командованием Власова, одного из героев обороны Москвы, ставшего предателем. В котлы попали в ходе Ржевско-Вяземской наступательной операции 33-я армия генерала Ефремова, 1-й гвардейский кавалерийский корпус Белова, многотысячные части под Харьковом, пал Севастополь, сдан Крым.

Итого: ни одной стратегической победы, неудачные многочисленные контрудары, кровопролитные сражения, оттягивание открытия второго фронта союзниками. И снова колоссальные жертвы.

Помня ужас критического приближения к городу немцев, на расстояние артиллерийского выстрела, половину всего состава и техники Вооруженных Сил Ставка Верховного Главнокомандования стянула к Москве.

И немцы извлекли уроки из кампании 1941 года. Гитлер расстался со своей идейной фикцией — любой ценой взять столицу СССР — и спрямил путь к достижению своих глобальных целей. Эта подоплека войны обычно теряется в историографии. Но жесткие потребности, которые превосходили любые идейные трели фашистской Германии, диктовали и мотивы войны, траектории ее ударов: Германии, как кровь, нужны были энергоресурсы, стратегические минералы, черноземы, удобные территории для снабжения и последующего расселения.

Поражение СССР в этом ключе хоть и было важной стратегической целью, но не самоцелью для Гитлера. За линией Архангельск — Астрахань даже по плану «Барбаросса» СССР мог существовать, пусть и в существенно ампутированном виде. Правда, реакция Японии, Турции и других ближних и дальних соседей на такой исход войны наверняка была бы не самой миролюбивой. О таком сценарии думал не только Гитлер, но и некоторые «неумные люди» в руководящих верхах СССР, о чем было открыто сказано в приказе № 227. Хотя и сам Сталин через несколько дней после приказа «Ни шагу назад!» даст Молотову поручение продумать вопрос о размещении в Индии советского правительства в изгнании. Рассчитывал ли он на такой вариант? Да, Сталин просчитывал все варианты. Хотя в том, чтобы именно в Индии начать формировать правительство, был скорее игровой момент — дать понять англичанам весь драматизм положения и подтолкнуть их хоть к каким-то действиям, оттягивающим силы противника.

Всерьез рассматривали сценарии своих действий в случае поражения СССР в Вашингтоне и Лондоне. Когда в «общей стратегии» имперского генштаба в начале 1942 года рассматривался потенциал Германии и СССР, то даже при допущении, что русские устоят, англичане видели неодолимость германской армии, поддерживающей ее экономики и вдохновляющего морального духа и надежды на победу. В Вашингтоне министр финансов Моргентау говорил Рузвельту: «Разгром России — худшее, что может произойти. Я бы скорее пошел на утрату Новой Зеландии, Австралии и чего угодно еще, но только не России». Армейская разведка предупреждала Рузвельта в апреле 1942 года об угрозе капитуляции СССР. Хотя было разработано несколько планов операций, чтобы продемонстрировать волю союзников к борьбе и избежать сепаратного мира Сталина с Гитлером, но и американцы, и англичане понимали, что шансов на успех у этих планов мало. Тем более реальные цели британской политики предусматривали не только изматывание Германии, но и «экономию своих людских ресурсов».

В беседах с военачальниками Гитлер вполне удовлетворенно уже рассуждал о парализации волжской транспортной системы, оккупации Кавказа, вовлечении в войну Турции и, наконец, победоносном воссоединении с японцами в предгорьях Индии.

Гитлер утвердил план кампании 1942 года, полагая, что лишившийся бакинской и грозненской нефти, угля и металла Донбасса, водных волжских артерий СССР утратит способность к эффективному сопротивлению.

Были ли обоснованными эти умозаключения Гитлера? Как, впрочем, и аналогичный ход мысли американцев и англичан?

27 июля 1941 года в Берлине была выпущена инструкция по «управлению экономикой во вновь захваченных восточных областях». Немецкие фирмы подавали заявки на конкретные советские предприятия. Мишени для добычи были обозначены четко. Но особое значение имели не машиностроительные предприятия, их-то успели вывезти летом и осенью 1941 года на Урал, в Казахстан, Сибирь — более полутора тысяч. Это была беспримерная операция. Немецкие планы были увязаны с заявками промышленности и деловых кругов на нефть, уголь, марганец, железную руду, уран, чернозем.

К началу индустриализации в СССР были довольно слабо изучены свои природные запасы. А в годы Первой мировой военное министерство не имело данных даже о запасах барита и талька, не говоря о более существенных минералах. Большинство угольных, нефтяных, золотоплатиновых предприятий были в руках иностранного капитала. В России только по 17 элементам таблицы Менделеева были известны и предварительно оценены месторождения, тогда как за рубежом добывался и использовался 61 элемент. Всего лишь за 12–13 лет страна совершила колоссальный рывок в развитии промышленности, прежде всего оборонной, достигла высокой степени независимости, практически создала заново геологическую службу, которая выявила множество новых месторождений важнейшего стратегического сырья. Не зря Гордей хотел быть геологом!

Ни по одному виду добычи и производства (уголь, нефть, газ, марганец, железо и др.) в 1928 году СССР не превосходил показатели 1913 года. К 1940 году они выросли в 5–10 раз.

Каким-то удивительным образом в эти 12 лет вместились две реальности: трагедия расказачивания, коллективизация, репрессии, ГУЛАГ, а параллельно построены 9 тысяч новых заводов, сотни новых городов, созданы новые сырьевая и промышленная база, сеть дорог, новые вооруженные силы и военно-морской флот. А главное — был воспитано новое поколение советских людей. Новыми — советскими — людьми были те,

кто достиг совершеннолетия к 1941–1942 годам. Советским человеком был и Гордей Панфилов.

Однако агрессор располагал потенциалом всей Европы. Поначалу минерально-сырьевое кредо Гитлера сводилось к полному самообеспечению. Но покрыть за свой счет потребности в металлах и горючем оказалось невозможно. Довольно скоро Гитлеру стало ясно — для достижения своих целей требуется «приобретение обширного жизненного пространства». Захват Франции диктовался не только местью за 1918 год, не только памятью о компьенском вагоне, о репарациях, но и значением самого крупного в Западной Европе Лотарингского железорудного бассейна. Так была обеспечена сырьем черная металлургия Германии. Силезия дала уголь. Австрия — руды цветных металлов, железную руду и нефть. Румыния поставляла нефть. Финляндия — никель…

1942 году союзники Германии обеспечивали 93 % импорта нефти и нефтепродуктов, 70 % бокситов, около половины свинца и цинка. Выплавляя в 1931 году лишь 21 тыс. тонн алюминия, основного металла для самолетостроения, в 1941 году Германия выплавила в 15 раз больше. Масштабы награбленных запасов металлов, моторного топлива и других ресурсов в оккупированных странах превышали объемы годового дохода самой Германии в два раза. В целом потенциал Германии за 4 года после аншлюса Австрии увеличился по нефти и бокситам — более чем в20 раз, по железной руде — почти в 8 раз, по чугуну и стали — более чем в 2 раза. Почти в 4 раза больше стало у Германии людских ресурсов. В итоге к моменту нападения на СССР Германия превосходила нас по выплавке стали в 3 раза, по добыче угля — 5 раз, по выработке электроэнергии — в 2,3 раза.

Всего страны «оси» контролировали треть ресурсов и населения Земли.

Но в одном Германия опоздала — в создании нового поколения с новым сознанием и способом жизни. К 1945 году те, кто должен был стать новыми фашистскими, нацистскими людьми, были еще подростками. Пытаясь прожечь фаустпатронами русские танки, они сгорали сами как социально-демографическая когорта. А русские танки к победе вело успевшее достичь совершеннолетия поколение 1924 года рождения.

Соотношение сил в начале лета 1942 года было хуже, чем в июне 1941-го. Эвакуированные 2,5 тысячи предприятий, из них 1523 крупных, еще не успели наладить выпуск продукции. Были потеряны важнейшие месторождения железной руды, марганца, ртути, угля. В 1942 году нефти добыто меньше на треть, железной руды — более чем в два раза, стали выплавлено меньше вдвое, как и добыто угля.

А ведь начавшаяся война была «войной моторов». Потребности Наркомата обороны по дизтопливу в 1941 году были обеспечены только на две трети. С авиационным бензином положение было вообще критическим — его было только четверть от нужд, а авиационных масел — лишь 11 %. Ситуация была безвыходной. Она означала почти полный контроль противником воздушного пространства. В 1942 году авиабензина было произведено еще меньше. Дело обстояло так: новым боевым самолетам (Як-1, Ил-2, Ла-5) требовался бензин с октановым числом не ниже 99, а заводы производили низкокачественный бензин с октановым числом 70–74.

Эти простые факты объясняют категорическую заинтересованность Сталина не только в открытии второго фронта, но и в поставках авиабензина союзниками. Ради этого он готов был идти на уступки, разыгрывать спектакли, что все кончено. Капитуляция СССР была абсолютно невыгодна ни США, ни Великобритании. Молотов, перелетевший с риском для жизни в США в мае 1942 года для переговоров, рисовал мрачную картину сложившегося положения.

Он прямо сказал Рузвельту:

— Мы не выдержим удара этим летом. Мы выдохлись в зимнем контрнаступлении.

Рузвельт поинтересовался конкретным состоянием линии фронта в случае неудачи русских.

Молотов без обиняков ответил:

— Немцы займут Москву, Ростов и продвинутся к Баку. — добавил: — В итоге Гитлер будет опираться в своей экспансии на часть территории СССР, включая нефтяные районы. Тогда борьба с ним будет более трудной, затяжной, потребует больших жертв.

Но Рузвельт мог предложить лишь высадку десанта 8–12 англо-американских дивизий. А нам с Восточного фронта надо было оттянуть как минимум 40 дивизий. «Пусть хотя бы начнут какие-нибудь десантные операции», — думал Молотов про себя. Но у Рузвельта не было в достатке не только дивизий для десанта, но и тоннажа для лендлиза. Поэтому акцент президент США сделал на «приободрении» русских: обещал помощь в восстановлении экономики — «потом», предложил доктрину «четырех полицейских» как основу послевоенного устройства мира. Заход Рузвельта предполагал создание объединенной вооруженной силы США, Англии, СССР, Китая — для предупреждения агрессии. По сути — повторение формата «Священного союза» в посленаполеоновской Европе. Сталин был готов пойти далеко в реализации идеи. Рузвельт, однако, вскоре отступился от нее.

Получая все более тревожную информацию о положении на немецко-советском фронте, 20 июня 1942 года Рузвельт обсуждал последствия «краха русского фронта» и военные планы на «сей случай».

Поражение СССР означало для США и Англии утрату на долгие годы всякой возможности разгромить Германию.

Глава 13. Приказ № 227

…Спустя полторы недели после приказа № 227 в 6-й полевой армии вермахта, действовавшей в районе Среднего и Нижнего Дона, была выпущена директива. В ней указывалось, что учитывая большевистскую политику расказачивания, необходимо формировать лояльный Германии слой казаков и даже воинские части. От желающих требовалось написать заявление о готовности бороться за освобождение казачьих земель от большевиков и принести присягу на верность Адольфу Гитлеру. В сентябре 1942-го в оккупированном Новочеркасске был создан «штаб Войска Донского»…

Глава 14. Складывание факторов

...Тем жарким летом настроение было иным — вскипающей яростью, питаемой целым годом страшных поражений, и пришедшим к воинам ясным пониманием — ни шагу назад! Это не Сталин требовал от народа, это стало сутью народного чаяния. Гордей чувствовал, как что-то начинает в нем перерождаться. Даже уже как-то по-хозяйски, как боевого коня, хотелось похлопать по корпусу танк или за отсутствием оного полевую кухню. Прежний ужас от нашествия таял с каждой секундой, в груди отчаянно пульсировала восторженная патриотическая эйфория...

Глава 15. Сталинград

...Начали располагаться в окопах. Было видно, что эти «гостиничные номера» повидали немало постояльцев. Осколки, тряпки, солома, обгоревшие бруски, окурки, гильзы, части от орудийных замков валялись повсюду. Гордей решил прибрать место для отдыха. Он наклонился и сначала решил, что у него помутилось в глазах от усталости — солома странно мерцала, переливалась. Но когда Гордей присмотрелся, он оцепенел. Солома не мерцала, а кишела полчищами вшей, и эти мелкие твари уже впиявились в голову Гордея, остервенело лезли под воротник тулупа. Пришла в голову мысль — солдаты-то погибнут, а вши в окопах дождутся новых, и так повторится еще не раз...

Глава 16. Хенде хох

...Гордей не видел всего этого, не анализировал, он отмечал большие потери и продолжал змейкой бежать вперед. Прыгнув в окопы перед высотой, Гордей столкнулся с политруком роты, который спарывал нашивку на своем рукаве. Внезапно стало темно, в голове зазвенело. Рядом с Гордеем разорвался снаряд. В странном оцепенении Гордей начал палить в воздух, но ППШ вдруг странно закашлялся и замолчал. Новый взрыв, и новый осколок раздробил руку. От болевого шока и взрывной волны Гордей потерял сознание, его контузило. Кровь выплеснулась, вырвалась сквозь разорванные барабанные перепонки, хлынула носом. Ничего этого Гордей не чувствовал...

Глава 17. За стеной от жизни

...Вот «врач» осматривает пожилого солдата, тот стоит, трясется, не может ровно выставить перед собой изможденные, со вспухшими жилами руки. «Врач» брезгливо кончиками пальцев выдергивает его в направлении расстрельной ямы. Глаза пленного выпучиваются, он открывает рот, пытаясь что-то сказать, но тут же получает удар прикладом в зубы, в живот. Подгоняемый пинками, он, голый, с переполнившей рот кровью и выбитыми зубами, обезумев, на подгибающихся ногах подходит к краю ямы. Следующие за несчастным, выбракованным, пленники пытаются понравиться врачу, напрягают мышцы, подтягиваются, приподнимают повыше подбородки...

Глава 18. Индустрия плена

...Бытие не знает времен и делений, но человеческий ум это не способен вместить и делит время на «до», «сейчас», «после». Так уютнее, понятнее, надежнее. Мир военнопленных был миром живых мертвецов. У них было свое «до» — жизнь в мирное время, семья, друзья и служба в Красной Армии. К состоянию «после» стремиться не хотелось — в условиях концлагеря это означало смерть. Но и состояние «сейчас» можно ли было назвать жизнью? Постоянный смрад немытых, больных тифом и дизентерией тел, бесконечные смерти соузников — все это создавало эффект настолько близкого соседства со смертью, что причислять себя к живущим казалось абсурдным...

Глава 19. Освобождение

... Когда совершались запуски «Фау-2», стекла зданий неподалеку от стартовой площадки начинали дребезжать, собаки выли и, поджав хвосты, разбегались, а коровы, которые паслись на железных цепях неподалеку, поднимали дикий рев. От гула и акустического эффекта, возникавшего в сложных лабиринтах завода, у некоторых пленных рвались ушные перепонки, и в панике они колотили по каменным стенам черными от пыли руками. Это были моменты первобытного страха, но одному из таких моментов был обязан Гордей своим шансом на спасение...

Глава 20. Жернова большой политики

...Через несколько дней отец и сын шли навстречу друг другу. Сердце бешеными ударами распирало грудь и стучало в висках, отчего слезы катились по его иссохшим щекам. Он шел, бывший фронтовик, бывший военнопленный, познавший так близко смерть и глубочайшие пропасти, куда могло провалиться человеческое существо. Он привык ощущать себя стариком, отжившим свой век, но с каждым шагом, приближаясь к отцу, он становился все моложе, все легче давался каждый шаг. Возраст таял с каждым шагом. 100, 90, 75, 50, 22. И теперь ему всего лишь 22 года. «Папа, отец», — он сейчас сможет сказать эти такие теплые, ласкающие душу слова...

Глава 21. Тень войны

...В разговоре с союзниками в Потсдаме Сталин назвал величину ущерба, понесенного страной, — 128 миллиардов долларов. На Серафимович, таким образом, пришлась какая-то доля процента. Гордей не считал, что он окунается в эту среду. По сути, она не сильно отличалась от предыдущего его жизненного опыта. При изменениях в числителе знаменатель оставался общий — необходимость жить вопреки, ради и во имя. А также неизменными оставались параметры человеческого уюта на земле: дружба, любовь, вечный поиск истины...

Глава 22. Неарестованное состояние

...Многочисленные попытки следователей МГБ выудить у Гордея информацию о предателях в среде военнопленных или вынудить на свидетельство против себя заканчивались безрезультатно. Униженный подозрениями и непризнанием себя полноправным фронтовиком, он выходил с допросов, стараясь как можно быстрее отойти подальше, чтобы ученики, односельчане, случайные прохожие не увидели его и не заподозрили что-то неладное. После допросов хотелось напиться, пропасть, чтобы не жить в этом постоянном страхе позорной высылки или публичного объявления, что он — бывший военнопленный, а значит, почти предатель, хоть и герой верхнекумских адских боев...

Глава 23. Хмельной омут

...Помня о Нюрочках, Гордей не доверял женщинам и не считал себя обязанным создавать атмосферу, в которой они хотели бы довериться ему больше дозволенного им. Он ставил четкую грань — не доводить отношения до соблазна замужества в женских чаяниях. Перспективные обстоятельства холодным ветром сдували вдруг затепливающийся огонек чувств глубоких и серьезных. Гордей не хотел приносить потенциальное несчастье никому, если с ним вдруг что-то случится. Иногда он вспоминал чиганакскую гречанку Зину, такую хрупкую, гибкую. Но тянуло теперь к женщинам разным...

Глава 24. Вещий сон

...В Гордея Мария влюбилась не сразу и с опаской. Его донжуанство не было тайной в женских и учительских кругах. Но это не отталкивало, а напротив — пробуждало азарт. Впрочем, острый дефицит мужчин после войны щедрого выбора не оставлял. Так и сошлись две логики жизни. Марии все подсказал бесхитростный сон. Гордей же устал убегать от «большой политики» в половодье увлечений. И что-то с самого начала привлекало в Марии, он никак не мог найти это «что-то». Ответ высветился в Машином голубоглазье, как и у любимой сестрички Гордея Машеньки, ушедшей в голодные тридцатые. Сомкнулось. Фантомная боль и любимая женщина...

Глава 25. Красная черта 1953-го

...Он и ждал, и боялся этих слов. В его представлениях о жизни с юности было, видимо, еще староверческое убеждение в высоком сакральном смысле продолжения рода, хотелось родить и воспитать ребенка, дать ему свою фамилию и наблюдать за тем, как он взрослеет. Ребенок — вершина семейного счастья, его итог и смысл. Так понимал Гордей философию детей и пока не препарировал ее в сугубо практическом ключе. Женившись, Гордей перешел одну из красных черт, дальше которых он не допускал развития отношений. Законный ребенок — была вторая и последняя линия его самообороны, того, что он не должен бы себе позволить...

Глава 26. Две половинки якоря

...После проводов супруга все хуже и хуже становилось и Анне Васильевне. Она слегла и, несмотря на все старания и уход Гордея, так и не поднялась больше. А через год и ее не стало. Так Гордей потерял обоих родителей. Неумолимо таял мир, в котором он родился, рос и продолжал жить. Неумолимое и ускоряющееся обновление планеты, страны, Дона, рода. День за днем. Год за годом. От прадеда к правнукам. Каждое звено цепочки — из одной породы, но самобытно и рождает такое же, себе подобное, но абсолютно новое звено. Не разорвать, но и не понять полностью, не слиться, но и не вырваться. Завязь родовая в прихотях истории...

Глава 27. Кузница кадров

...Гордею Павловичу, несмотря на то, что на переменах он смолил «Приму», руководство доверило вести антитабачную пропаганду среди студентов. Видимо, авторитет Гордея среди ребят позволял не замечать такие нюансы. Студенты искали в Гордее не фарисейскую правильность, а живое, теплое. И находили: вежливое, доброе и уважительное отношение к сельским ребятам. Такой тон не походил на самоуверенные, «ни уму, ни сердцу» речи партийных и административных работников. В нем не было пустоты, от него становилось на душе спокойно и тепло, как от весеннего нежного ветерка. Он был настоящим. Таких было немного среди выбившихся «в люди»...

Глава 28. Преображение казачества

...Павел Кононович своим воспитанием стремился по-своему «расказачить» Гордея, воспитывая его казаком втайне, конспиративно! Это было необходимо, чтобы спасти сына в советское антиказачье лихое время. Но настала война, и те скрытые следы влияния отца, которые были трансляцией казачьей культуры, каким-то непостижимым образом вдруг сработали в Гордее-воине, сделав его храбрым, умным, осмотрительным, верным присяге и могучей традиции защитника Отечества. А кто жизнь положил за Отечество наше многострадальное, не за Веру ли ее положил? Даже атеисты...

Глава 29. Тихий дед

...Быть тише, незаметнее, чтобы никакая сволочь не могла найти повод настучать, не поддаваться на провокации приучились многие дети сталинской эпохи. Гордей — уроженец Тихого Дона — под плотной, изрубцованной горем скорлупой упрятал казачий мир. И стал Тихим Дедом, человеком мысли, раздумья, компромисса. И сохраненное тепло донских просторов, где родился, рос, воевал, учил этот замечательный человек, лучится из карих и всегда чуть грустных глаз. Ты протягиваешь ему приветственно руку и понимаешь, что казачье не умерло. Небольшого роста, сухощавый Гордей Павлович сжимает ладонь с бодрой, теплой, солнечной силой...

Послесловие

...Мы чаще всего характеризуем судьбы поколения 1920-х, привыкнув судить о нем по пыльным пиджакам дряхлеющих ветеранов войны, в сотый раз рассказывающих заученные от бесконечного повторения фронтовые истории. И кажется, за казенностью и жизни не было. А между тем это поколение за словами «в наше время» прячет остатки матрицы царской России, пыл ускоренной индустриализации, военного лихолетья, оттепели, и застоя. Но не их ли время сегодняшний день? Не заложенные ли в детстве поколения 1920-х истоки нынешней душевной бесхозности и размытости ориентиров? Или истоки еще дальше?