Новый роман Александра Агеева

Владимир Кузнечевский, историк, писатель

Фев 4th, 2015 | Разделы: Отзывы

Владимир Кузнечевский, доктор исторических наук, профессор, автор ряда книг по эпохе И.В. Сталина

«Два с лишним десятилетия, прошедшие со времени либерально-демократической революции Егора Гайдара и Бориса Ельцина, два с лишним десятилетия, покончившие с Советской властью на пространствах исконной России, изменили радикальным образом не только социально-экономическую и политическую систему российского общества, образ жизни людей, но и культуру литературного их отображения.

Что касается последнего, то, на мой взгляд, прежде всего это коснулось романа как объемного, эпического повествовательного литературного жанра со сложным разветвленным сюжетом. Традиции русской литературной классики, заложенные Гоголем, Лермонтовым, Тургеневым, Достоевским, Львом Толстым, сумевшими, через частную судьбу, личное поведение и психологические переживания героя воплотить всечеловеческий смысл отображаемого, были подхвачены другими авторами, внесли неоценимый вклад в мировую литературу. Как глубоко заметил В. Кожинов, Л. Толстой справедливо отмечал, что в романах Достоевского «не только мы, родственные ему люди, но иностранцы узнают себя, свою душу…». Автор гениального романа «Война и мир» объяснял это так: «Чем глубже зачерпнуть, тем общее всем, знакомее и роднее».

Но потом в русском советском литературном процессе с легкой руки М. Горького восторжествовал принцип так называемого «социалистического реализма». Уже Первый съезд советских писателей (1934 г.), который проходил под руководством М. Горького, затвердил, что художник должен, конечно, «правдиво изображать конкретную историческую действительность», но исключительно «в её революционном развитии», что должно обязательно «сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся в духе социализма». Отсюда и роман, написанный в рамках соцреализма, должен был отображать бытие как революционное творческое деяние народа и никак не меньше. А отображенная в романе жизнь частного человека должна была быть лишь иллюстрацией революционного творчества трудящихся масс.

Однако, начиная со времён горбачёвской перестройки, где-то с 1987 года, роман как литературный жанр стал претерпевать радикальные изменения, сказать точнее, он стал просто исчезать как эпическое произведение большой формы, в котором повествование сосредоточено на судьбах отдельной личности в её отношении к окружающему миру, где частная внутренняя жизнь героя раскрывается в столкновении его нравственной личностной позиции с социальной и политической необходимостью и даже неизбежностью. К одному из последних таких произведений можно отнести остросюжетный роман Владимира Дудинцева «Белые одежды» (1987 г.), за который он в 1988 году получил Государственную премию СССР.

А потом пришла постсоветская эпоха. С текстами В. Сорокина, З. Прилепина, Ф. Искандера, М. Кантора, В. Пелевина других, которые гордо именовали свои произведения романами, но которые таковыми, строго говоря, назвать затруднительно, так как в них отсутствует эпичность повествования, глубинное столкновение характера героя с современной ему действительностью. На первое место в постсоветском романе вышел частный человек, который сразу противопоставил себя обществу во всех своих проявлениях. Более того, он активно выступил против общества. Эта высокомерная, надменная, арогантная позиция по отношению к обществу была чётко сформулирована в заявлениях молодежных кумиров 1990-х годов, в частности, и в песнях В. Цоя («Мы ждем перемен! Немедленно и сейчас») и А. Макаревича («Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется под нас»). Именно в этом ключе стали писать свои романы все лауреаты «Русского Букера», «Большой книги» и других постсоветских литературных конкурсов.

В этом плане роман Александра Агеева «Казак из стали» сравнить, пожалуй что, и не с чем. Потому что как раз в нём-то герой сталкивается ни с чем иным, как со своим веком, который пронзительно точно охарактеризовал ещё Осип Мандельштам: «Мне на плечи кидается век-волкодав».

Но при этом герой А. Агеева в общем-то не противополагает себя этому веку-монстру, а живет в нем и с ним и постепенно преобразует его через своё собственное окружение в соответствии со своим, данным ему предками, творческим «Я». По-своему не доводит это противостояние до трагедии, до драмы и в конечном итоге побеждает в этом эпическом противостоянии.

По мере повествования мы видим, как герой романа вслед за Мандельштамом мог бы повторить:

Век мой, зверь мой – кто сумеет
Заглянуть в твои зрачки
И своею кровью склеить
Двух столетий позвонки?

Два столетия героя А. Агеева – это донская казачья родова Гордея Панфилова XIX века, с грузом традиций которого шагнул он в век XX-й через большевистское кровавое расказачивание, Великую Отечественную войну, послевоенную жизнь, склеив таким образом «двух столетий позвонки».

По всему тексту романа постоянно прослеживается ненавязчивое сравнение двух линий: вот идет подробное, в многочисленных деталях, описание советской эпохи российского ХХ века от его зарождения до бесславного конца. А рядом, параллельно, течет (именно течет) жизнь Гордея Панфилова. И герой не допускает проникновения чуждой ему советской большевистской действительности в свою духовную (я бы сказал, душевную) жизнь. Нет, Гордей, конечно, не может полностью абстрагироваться от этой чужой ему действительности. Он в ней живет и при этом вынужден постоянно внутренне сжиматься от ощущения угроз со стороны НКВД-КГБ, живет с ощущением, что его не сегодня-завтра могут арестовать и отправить в ссылку, а то и в лагерь. От того и долго колеблется он: а стоит ли в таких условиях заводить семью? А ну как придет в его жизнь лихо и разрушит её. Имеет ли он право в таких условиях жениться, продолжать свой казачий род? Кто же будет тогда нести ответственность за жену, детей?

По мере продвижения по роману временами кажется: ну, не может обыкновенный человек выдержать схватку с этим кровожадным веком, вот-вот сейчас он сломается под давлением обстоятельств и отступит. И он действительно не может этого выдержать, если уподобится этому веку. Но герой выбирает совсем иной путь, поскольку «не волк он по крови своей» и на волчью хватку, которая его гнула и ломала всю его сознательную жизнь, отвечал гандиевским непротивлением, которое оказалось крепче, чем волчья хватка большевистско-советской политической системы. А в конечном итоге система истощилась и пропала. А Гордей Панфилов, именно потому, что на атаку системы ответил по-человечески – встал НАД системой, не принял её волчьих законов, сохранив в себе человеческое достоинство и неистребимую ничем доброжелательность ко всему окружающему его миру, и тем победил её. От того и сегодня, перевалив свой 90-летний рубеж, переживает благодарное к себе внимание со стороны своих детей, внуков и многочисленных учеников, для которых он и сегодня остается Учителем. Вот обо всей этой исторической эпопее и повествует роман.

Принятая Александром Агеевым манера описания жизни Гордея Панфилова сильно роднит роман с традициями русской литературной классики. Эта классика всегда отличала русскую литературу от мировой, западной-то уж во всяком случае. Тем, что взор свой всегда обращала на жизнь обыкновенного, рядового, что называется, простого человека. Нет-нет, не торопитесь упрекать меня в том, что я, якобы, не вижу, что и западные писатели много внимания уделяли жизни простого гражданина. Ещё как обращали. Чего стоит одна только «Человеческая комедия» Оноре де Бальзака! Но того же Гордея в конце романа почти что забавляет, как автор этой «Комедии» всю свою жизнь положил на то, чтобы добавить к своей обыкновенной фамилии «Бальзак» ещё и аристократическую частичку «де», потому что не хочет выдающийся писатель оставаться «простым» человеком. Гордей, кстати, не осуждает это тщеславное стремление великого француза (Гордей вообще в своей жизни никогда и никого не осуждает, исходя из христианской заповеди «не суди да не судим будешь, ибо каким судом судите, таким будете и сами судимы»). И, может быть, ещё и потому сохранил в неприкосновенности свою собственную природную духовную аристократичность.

Нет, писатели западноевропейских стран не избегали описания жизни простого человека. Но у них и натура общества была всегда иной. Где, скажите мне, в западных странах рядовой гражданин на протяжении долгих десятилетий подвергался бы постоянному жесткому (а временами, и просто жестокому) прессингу со стороны государства-волкодава? Нигде в мире не было этого в таких формах, как в нашем Отечестве. И не только в условиях Советской власти. Помните, как Тургеневу крестьянин со вздохом зависти говорит: «Иностранцу хорошо, он и у себя дома – иностра-а-а-нец»? А у нас всегда была иная стезя. Потому, наверное, у нас, в России, родилась и никогда не пропадала, эта тяга писателей описать простого человека в его, так сказать, подлинной жизни.

А по-настоящему заложил это гуманистическое начало, эту традицию ещё Николай Васильевич Гоголь в своей «Шинели». Почти шесть лет (с 1836 по 1842 год) потратил великий русский писатель на написание этой небольшой по размерам повестушки, где описал подвиг обыкновенной жизни обыкновенного человека. Но это именно про неё в 1844 году Федор Михайлович Достоевский сказал, что «все мы вышли из гоголевской шинели». Иван Сергеевич Тургенев в своих «Записках охотника» (1847 г.) на «Шинель» не ссылается, как Достоевский в своем первом романе «Бедные люди» (1844 г.), но для меня бесспорно, что воздействие гоголевской шинели он на себе испытал.

Сложность задачи, которую поставил перед собой автор романа «Казак из стали» сразу, быть может, и не бросается в глаза, но когда закрываешь последнюю его страницу, понимаешь её трудноподъемность. Гордей Панфилов, это ведь не Григорий Мелехов, который уже самой своей судьбой выдвинут на историческую авансцену. Да и сам Мелехов – человек выдающийся по своим качествам, необычный, редкий. Писать такого героя много легче. А вот художественным языком романа суметь описать жизнь простого человека, показать, что эта его простая жизнь в условиях большевистской советской системы сама по себе есть подвиг, если человек при этом не ложится под эту бесчеловечную систему – это самое что ни на есть в литературе дело трудное, почти что и невозможное. До сих пор это удавалось очень немногим. Может быть, только Василю Быкову. Но и тот, во-первых, брал очень короткий временной период в жизни своих героев. А во-вторых, он помещал своих героев в необычные, чрезвычайные жизненные обстоятельства. А иначе у него не получалось показать, о чем думает и что чувствует обыкновенный человек.

Но у белорусского писателя, даже когда он выписывает положительного героя, всё равно почти всегда преобладает безысходность ситуаций и обстоятельств. Не таков герой романа «Казак из стали». Гордей даже в немецком плену, подчиняясь обстоятельствам и готовясь к самому худшему, всё же не теряет оптимизма и заражает этим оптимизмом окружающих его таких же бедолаг.

Художественная концепция романа позволила его автору показать, что оптимизм его героя питается глубинными корнями, стоит на прочнейшем фундаменте исторических русских, казачьих традиций, которые оказалось невозможно подорвать никаким катаклизмам. Русский народный, казачий, характер Гордея Павловича Панфилова показывает, что даже такие события, как революции 1917-го и 1991-го годов, в тысячелетней цивилизации русского народа представляют собой всего лишь эпизод. Не смогли они бесповоротно изменить жизнь русского народа. События были и есть, а русский народ как был, так и остался. И, наверное, в этом и заключается инстинктивный исторический смысл жизни не только главного героя романа, но и самой России.

В романе много запоминающихся и пронзительно выписанных сцен из жизни главного героя. Веришь, например, его переживаниям, когда он впервые прикасается рукой к девичьему плечу своей первой любви. Перехватывает горло, когда читаешь, как переживает ещё юный Гордейка смерть своего младшего брата Васятки. Гордейка не может охватить своими детскими мозгами совершенно дикую в его понимании ситуацию. Как это так: ещё вчера Васятка гонял гусей к реке, а сегодня он неподвижно лежит в маленьком детском гробике, а взрослые как-то буднично, по деловому суетятся вокруг этого гробика и не понимают, что Васятка-то больше уже не встанет?…

Обращает на себя внимание не только означенная выше канва романа, но и необычный, неординарный стиль его, язык, который часто проявляется в постоянных монологах героя в самим собой, пронизанных народными оборотами речи донского казачества.

Знаю, что никакая рецензия не может быть признана таковой, если в ней не отмечены слабые стороны романа да и самого главного героя. Они, конечно же, имеются и здесь. Но, ей-богу, о них просто не хочется говорить даже и лапидарно. Читатель заметит их и без моей помощи. А не хочется потому, что не в них суть романа».

 

Комментирование закрыто.